Есть повод поговорить о таком весьма популярном в последнее время идеологическом феномене, как «русская кровь». Повод дал К. Крылов серией взаимосвязанных записей.

В первой записи (http://krylov.livejournal.com/1865181.html) он разбирает полемический выпад некоего vikrussia.

Естественно, в выступлении оного vikrussia много откровенной мути типа «всечеловечности» и «коммунизма Христа», которую не грех было бы и раскритиковать, но объектом реакции Крылова стала не столько эта муть, сколько верное по сути утверждение, что стержнем русской нации является не какая-то там «кровь», а Православие. Особо же сильную, на грани истерики, реакцию у Крылова вызвали ссылки на крестьянские корни русских. Трудно понять, чем вызваны у Крылова эти нервические рулады про «мерзлую какашку» - то ли убежденностью, что сельское хозяйство как таковое излишне, некошерно и на Благостном Западе не практикуется вовсе, то ли горькой обидой на русский холод, замораживающий навоз, который в Цивилизованных Странах не замерзает круглый год. Неясно. Ясно одно – автор с нескрываемым презрением относится к крестьянскому труду, считая его уделом быдла и лузеров, а Благословенную Эуропу, где «жизнь хорошая», мнит себе обществом сплошь преуспевающих интернет-публицистов, подлого навоза ни разу в жизни не нюхавших. Интересный «русский национализм». Ладно, опустим сие бессодержательное место.

Далее, в следующей записи (http://krylov.livejournal.com/1865409.html) Крылов, несколько очнувшись от кошмарного видения «мерзлой какашки», переходит в более конструктивную область полемики, задавая следующий риторический вопрос: (К теме "русской крови") «Если у тебя что-то изо всех сил пытаются ОТОБРАТЬ (а также выманить, выцыганить, доказать тебе, что это ничего не стоит, или что этого "вообще нет" или "это совершенно неважно") - так, наверное, это что-то ЦЕННОЕ, не так ли?»

Вопрос содержит в себе очень интересную проговорку, но об этом позже.

И наконец, уже трезво обдумав предмет полемики, Крылов пишет рассуждение (http://krylov.livejournal.com/1866813.html) на предмет «корней и цепей», где в итоге поднимается до осмысления в общем-то банальной мысли, что, мягко говоря, далеко не все русские полагают свои корни в маздеизме и в культе Благословенного Цивилизованного Запада. Встречаются де среди русских и некоторые недоумки, по странному, необъяснимому стечению обстоятельств либо православные, либо коммунисты. И к ним автор, вроде бы, даже великодушно снисходит, ибо «люди хорошие».

Вообще, конечно, от первой записи к последней наблюдается вполне ощутимый прогресс и просветление. Но сугубая ценность данной триады записей в том, что они дают хороший материал для рассуждения на тему: а что же это такое – «русская кровь»?

Начнем по порядку. С буквального прочтения.

Имеется ли здесь в виду «кровь» как биологическая жидкость? Имеется ли здесь в виду вообще что-либо объективное, и если да, то что?

Чем отличается «русская кровь» от всякой другой «крови» - ну там китайской, немецкой и т.д.? (Ведь, не найдя отличий, нет и оснований говорить о собственно «русской крови».) Ну там особый какой-нибудь резус-фактор, группа, РОЭ, гама-глобулин, уровень сахара?

Насколько я знаю, нет абсолютно никаких данных, позволяющих клинически выделить «русскую кровь» как набор уникальных признаков биологической жидкости, присущих лишь русским. Т.е. слово «кровь» здесь никак не может иметь буквального значения. Значение по-любому переносное. А вот на что оно переносится-то? Это ключевой вопрос.

Может быть, нам поможет пресловутая «продажная девка генетика»? На первый взгляд, поможет – ведь невозможно отрицать, что разные народы мира имеют разные биологические физиономии. У одних преобладают одни признаки, у других – другие. 

Фактор объективный, никто не спорит. Однако, тут есть один важнейший момент. Когда мы говорим о таких аморфных и лишенных четких границ общностях, как расы и этнические группы, нам эти биологические признаки помогают, задают четкие ориентиры. Когда же мы начинаем говорить о народах, нациях и национальных государствах, эти признаки оказываются абсолютно бессильными чего-либо объяснить. Ибо нации не строятся по биологическим признакам. Ну, в самом деле, неужели монголоиды русской Сибири должны испытывать непреодолимое стремление создать единую нацию, скажем, с монголоидами Индокитая и непреодолимые препятствия к вливанию в русскую нацию, представленную в большинстве европеоидным типом? Ведь между, скажем, тувинцами и вьетнамцами гораздо больших общих расовых черт, чем между тувинцами и русскими. Если бы это было так, то нации бы и строились по расовому типу, а, скажем, американские нации были бы невозможны в принципе. Что же в реальности? А в реальности именно наличное историческое бытие наций и национальных государств сплошь и рядом отрицает какую бы то ни было существенную значимость биологических расовых признаков в сфере национального бытия. Никакого сколько-нибудь важного значения расовые признаки, взятые в чистом виде, т.е. без учета языка, культуры и традиций, при формировании наций не имеют.

А как ведут себя в своей среде сами адепты «расово-биологического» национализма? Ведь, очевидно, самое время нашим «кровным» националистам всерьез заняться генетикой – провести солидное исследование, выделить генетические признаки, присущие лишь русским, разработать методики проб и анализов на «русскость» и формировать свои ряды на основе передовых достижений науки. По медицинским справкам, то есть. Ну, получил справку, что в тебе «русской крови» на столько-то процентов – и оргрешение тут же: ну, батенька, на роль зампредседателя РОДа вы процентом не вышли, а вот покоординировать региональное отделение мы вам доверить можем, ага. (Интересно, на каких ролях в русском национализме по результатам анализов оказались бы Милитарев, Поткин?)

Однако же, почему-то наши националисты не спешат заниматься этой, вроде бы, ключевой, по их словам, для построения русской нации задачей. И понятно почему – потому что глупость это была бы несусветная. Не потому, что это «фошызм», а просто потому, что это глупость и посмешище. Ведь господа не настолько глупы, чтобы не понимать простых вещей: цвет глаз не влияет на уровень патриотизма, национальная самоидентификация не задается набором хромосом, меняя форму носа пластической операцией под каноны портретов Кипренского, нельзя ни на каплю пробудить в себе любовь к русскому народу и готовность жертвовать собой во имя его интересов.

Господа достаточно наблюдательны и опытны, чтобы осознавать простую вещь: никогда и нигде набор генетических признаков сам по себе не формировал нации.

Так что же это за «объективный кровно-генетический» фактор-то? Ну хоть как-то его конкретизировать и описать можно? Ну, определение дать точное, научное? Нет, никак не получается.

Спросите у «кровного» русского националиста – что такое «русская кровь»? Внятного ответа не будет. РАЦИОНАЛЬНОГО ответа не будет. Будет серия эпитетов, метафор и туманных аллегорий. Будет всё, что угодно, но только не точное научное описание вроде бы реально существующего биологического феномена. Что же это за провал-то такой по якобы КЛЮЧЕВОМУ ВОПРОСУ построения русской нации?

А провал объясняется очень просто. «Русская кровь» современного русского национализма – это не более, чем ЛОЗУНГ, КРИЧАЛКА, СИМВОЛ, ЧИСТАЯ ИДЕЯ, не более материальная и объективная, чем, скажем, идея Третьего Рима или неизбежного коммунизма.

Об этом как раз и свидетельствует проговорочка Крылова: «Если у тебя что-то изо всех сил пытаются ОТОБРАТЬ…» Если «русская кровь» суть нечто объективно, биологически присущее русским, то как, пардон, это можно ОТОБРАТЬ? Ну, не о массовой же принудительной сдаче русскими своей крови вампирам рассуждает уважаемый автор, я надеюсь. Таким образом, более чем очевидно, что автор имеет в виду некий КОМПЛЕКС ИДЕЙ, которые презентуются им и его единомышленниками под торговой маркой (ТМ) «Русская Кровь». Комплекс идей, в отличие от биологических признаков, действительно можно у человека «отобрать», а также  «выманить, выцыганить, доказать тебе, что это ничего не стоит, или что этого "вообще нет" или "это совершенно неважно"». (Интересно, кстати, поразмышлять в этом ключе над неустанными попытками Крылова сотоварищи «выманить, выцыганить, доказать, что это ничего не стоит и т.д.» по отношению к некой «фофудье», под которой со всей очевидностью понимается Православие.)

Подведём промежуточные итоги:

1.) Ничего объективно-биологического в культивируемом понятии «русская кровь» НЕТ, а если и есть нечто объективно-биологическое, отличающее русских от других народов, то оно есть как ДАННОСТЬ, и его НЕ ОТНЯТЬ В ПРИНЦИПЕ, оно присуще всем его носителям и не может быть изменено; это как русский климат – он, естественно, имеет отношение к русским, к русской истории, повлиял на народный характер и т.п., но мы не можем изменить его, и поэтому политический лозунг «За русский климат как за основу руской нации!» абсурден.

2.) «Русская кровь» есть комплекс неких идей, обозначаемых понятием «Русская Кровь» как торговой маркой, точно так же, как бритвы «Gillette» обозначают торговой маркой «Лучше Для Мужчины Нет» (ТМ); отличие лишь в том, что ТМ «Русская Кровь» не зарегистрирована в Роспатенте.

А в чем привлекательность такой ТМ? Брендинг-то, ясное дело, осмысленный. Несомненно, что ТМ «Русская Кровь», как и любой бренд, взывает к неким эмоционально-психическим реакциям и ассоциативным связям, которые, как правило, крайне слабо связаны со свойствами рекламируемого (идеологического в данном случае) товара, а служат лишь задаче формирования интереса к товару и его привлекательного образа в сознании потенциального клиента. На чем же основана эта привлекательность? Какой комплекс эмоционально-психических реакций и ассоциативных связей вызывает у целевой аудитории этот бренд?

Этот бренд презентует нечто, данное как бы всем, произвольно идентифицирующим себя русскими, обозначающее некую ценность личности, оной «кровью» обладающей, но при этом ценность, никак не связанную ни с личными качествами индивида, ни с его нравственными убеждениями, ни с его реальной включенностью в жизнь народа, в его традиции, жизненный уклад, надежды, горести и радости. То есть это есть удобная идейная конструкция, позволяющая культивировать в себе индивидуальную «национальную» гордыню и тщеславие, не доказывая при этом себе и людям твоё реальное, деятельное, а не надуманное единство с жизнью твоего народа и реальными, а не сочиненными новоявленными борзописцами, русскими традициями. Более того, под маркой «Русской Крови» вполне возможно и отъявленно русофобствовать, и плевать на русскую историю и русские традиции. Ибо мнимое наличие «Русской Крови»(ТМ) даёт индульгенцию НА ВСЁ, ЧТО УГОДНО. Конструкция, повторюсь, во-первых, очень удобная, не требующая личных нравственных усилий и посему весьма перспективная в плане востребованности и популярности, а, во-вторых, идейно пустая, позволяющая наполнить её потенциально любым содержанием.

Ну, нет никаких принципиальных препятствий убедить человека в том, что «Русская Кровь» взывает к:

-         голосованию на выборах за NN, ибо он, зуб даёт, «русский по крови»;

-         бритью головы и практикованию «римского приветствия», ибо так делают все «истинно-русские по крови»;

-         шельмованию «православной фофудьи», ибо они своими глупыми идейками мешают объединяться всем «русским по крови»;

-         и далее по списку – правильно и ценно абсолютно всё, на что проставлена торговая марка «Русская Кровь» (и при этом как бы неважно, кто её, эту торговую марку, держит и пользует).

Однако, можно и нужно тут дойти до конца. До того понимания «крови», которое органически присуще русской культуре. Ведь есть такое понимание. Оно-то, РУССКОЕ ПОНИМАНИЕ «КРОВИ», как раз и будет той самой идеей, которую можно будет без натяжек и манипуляций, по-русски органично связать с понятием «русская кровь».

Если мы обратимся к многовековой русской культуре, то нетрудно заметить, что понятие «русская кровь» в ней встречается, по меньшей мере, крайне редко (в отличие, кстати, от распространенного понятия «русский дух»). В то же время, понятия «кровь», «кровный», «единокровный», «кровиночка», «кровник» очень хорошо русским известны и понятны. Вот только издревле и до наших дней понятия эти принадлежат не комплексу представлений о народе и нации, а комплексу представлений о родстве, семье, предках. Понятие «кровь» - сугубо лично и интимно, оно как раз и относится к тем «КОРНЯМ» - родителям, братьям и сестрам, «православным бабушкам» и «дедушкам-коммунистам», к которым пришел Крылов в своём третьем опусе.

Эти корни, повторюсь, всегда глубоко личны, интимны и вполне конкретны у каждого человека. Без сомнения, они сущностно едины в народе, ибо един уклад, традиции. И, без сомнения, они с огромной силой работают на народное единство, но не как отвлеченная политическая идея, лозунг или митинговая кричалка – здесь-то как раз ни капли «корней» нет. А как глубинное единство, существенная схожесть семейного, родового и личного опыта, порождаемого самой совместной жизнью народной массы. И, вот главный парадокс, Крылов, восстающий на «фофудью», на реминесценции крестьянского уклада, на симпатии к советскому укладу жизни, на православное самосознание и прочее «проклятое тёмное прошлое» – восстает как раз на эти реальные КОРНИ, привязывающие русских людей друг к другу и связывающие их с ушедшими поколениями предков, которые и ЕСТЬ ТО ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО МОЖНО НАЗВАТЬ «РУССКОЙ КРОВЬЮ», которая реальна, конкретна и глубоко лично укоренена в сознании русских. Да, да – в том числе и утверждение «Русский не есть кровно-генетическое понятие» суть вполне конкретное проявление «РУССКОЙ КРОВИ». Вместо этого понятие «Русская кровь» пытаются превратить в пустой, звонкий и выхолощеный лозунг, в «унылое говно» для подпитки псевдо-национального тщеславия лишенного корней и тоскующего от пустоты и безысходности обывателя постмодерна, ищущего куда приткнуться на интернет-форумах.

Так вот не следует ли вам, господа националисты «по Крылову», прямо и открыто заявить: «Мы считаем, что русская кровь – говно, «мерзлая какашка». И вместо этой говёной фофудьи мы вольём вам новую «Русскую Кровь»(ТМ) нашего собственного производства, замешав на физрастворе кровь евреев, чеченов и наших славных «белых братьев» с Благословенного Запада – и будет вам Щастье.»  Это было бы, по крайней мере, честно. Хватит уже современному антихристианскому «русскому национализму» старательно напяливать на себя наспех состряпанную маску псевдо-традиционности, маскируя свою постмодернистскую ультра-революционность и устремленность к переделыванию презираемых русских людишек «в подлых ватниках и кирзачах» в утопических сверхчеловеков по «еврейско-кавказским» лекалам. Хватит уже вскормленным на «истинно-русских» кантах-ницшах-шопенгауэрах гламурным барам, втюхивать «рюсскому мужичку» про «Русскую Кровь», зажимая нос надушенным кружевным платочком и изо всех сил стараясь не сорваться на выражение своих истинных глубинных чувств ко всему исторически русскому: - Быдло! Лузеры! Ублюдки! Говнокопы! Фофудья! Догадал же меня черт с моим умом и талантом…  Проходили уже всё это. Не так давно проходили. Результат известен.

Однако же, не хочется, очень не хочется, да и нельзя, нечестно, глупо ставить крест на людях, которые ведь искренне «лучшего хотят», и вообще «люди хорошие».

И ведь понять их можно: юность, чистая, светлая и просторная Москва 70-х, интеллигентная советская семья, хлеб в магазине – навозом не пахнет, голубоглазая первая любовь и совместное чтение запоем самиздатовского Ницще под партой, юношеское упоение философическими кристаллами немецкой классической философии, восторги высокой западноевропейской культуры, мечты и надежды, надежды и мечты – и вот на тебе перестройка и 90-е. А так хотелось чистого арийского счастья… И крутится человек, лишенный собственно русских-то корней, с этими своими позднесоветско-интеллигентскими корнями, вынесенными из детства и юности, и посягательство на них считает посягательством на свет и теплоту безмятежного советского детства в доме любящих родителей, на бескорыстный, чистый экстаз первых юношеских порывов… Понять можно.

Собственно, с понимания, с любви к своему ближнему и начинается и «кровь», и народ. А любовь и понимание требуют изрядной толики самоотречения, терпения и внимания к ближнему. На чем базируется кровно-родственный, семейный союз и что задает для нас его непреходящую ценность? На любви. Кровь и любовь в семье суть одно. И в народе так же. Поэтому единственным смыслом, признаком и проявлением «русской крови» может быть лишь одно – ЛЮБОВЬ К РУССКОМУ НАРОДУ. К такому, какой он есть, ибо другого не дано. Это не значит, что абсолютно всё в прошлом и настоящем должно восприниматься некритично, с глупым умилением. Но базой, смыслом, двигателем и ограничителем самой суровой критики и самого горячего желания «всё переделать и переустроить» должна оставаться любовь. Иначе никак.

Данная заметка написана по следам пространной дискуссии вашего покорного слуги с Гуго (http://www.polemics.ru/articles/?articleID=12576&hideText=1&itemPage=11), а вернее – по одному из важнейших затронутых там вопросов, который я приблизительно обозначил названием данной заметки. Суть вопроса сводится к возможности или невозможности существования собственности помимо государства и права.

Памятуя о ранее высказанных мне претензиях, буду по возможности краток.

Земля и всё на ней была дана Богом человечеству в целом в лице Адама. Более того, она была дана как живое целое, а не как набор товаров и ценностей на такую-то сумму. Отношения раздельного владения разными людьми землей и прочими ценностями, уже понимаемыми как «ресурсы», «товары», «ценности», есть человеческое установление. Конечно, эти отношения – отношения собственности – появились и развились по Промыслу Божью, но ведь и соблазны приходят, и грехи совершаются при промыслительном попущении.

Безусловно, эти отношения были благословлены в Ветхой Истории, но не в самом начале, а на определенном этапе. Причём, отношения эти благословлены были лишь через благословение власти.

Теперь немного юридизма. Известно, что в праве собственности выделяют три правомочия: владение, пользование, распоряжение. Если же подходить к этому с экономической точки зрения, то несомненно, что экономическим смыслом собственности является пользование, то есть извлечение из вещи её полезных свойств, способных удовлетворять человеческие потребности. Распоряжение есть специфический род пользования, при котором либо вещь утрачивает свою правообъектность (потребляется, уничтожается), либо отчуждается с выгодой для собственника. Владение же, сиречь фактическое господство над вещью, являющееся по сути своей внешним выражением, воплощением права, правового титула – есть правомочие служебное, обеспечительное по отношению к пользованию и распоряжению и, к тому же, затратное, а не доходное при своем осуществлении (речь не обязательно о деньгах, но о времени и энергии точно).

Кроме того, известно, что правомочия могут существовать не только слитно, но и в отрыве друг от друга. И первым примером тут должны быть не современные изощренные юридические конструкции, а естественные, обыденные и первобытные состояния – все мы пользуемся воздухом для дыхания, но никто из нас им не владеет. Это и есть, вообще говоря, образ первозданной эдемской «собственности»: владеет Бог, а человек лишь с благодарностью пользуется и всегда помнит об истинном Владельце. Грехопадение же (вкушение от запретного древа) есть в том числе и преступное нарушение владельческого запрета, посягательство на права Вседержителя, беззаконие.

Изгнанный из рая Адам был предоставлен во владение сам себе, он стал самовладельцем, то есть самостоятельным владельцем земли и всего на ней, а, ввиду умножения человеческого рода, права разных владельцев были разделены между собой по разумению грешного человека, что, в этом смысле, не является Божьим установлением. Богоустановлены отношения собственности как таковые (объективное право), но не конкретное распределение их между конкретными людьми (субъективное право). Да, безусловно, промышление о конкретном человеке может что-то давать ему, а что-то отнимать у него во спасение, но это не значит, что сиюминутный, текущий расклад прав собственности между людьми есть святой богоустановленный порядок, нарушить который равносильно покушению на мироздание. Богатство редко сочетается с праведностью, ибо такова уж история его возникновения.

Как же возникло между людьми раздельное владение? Ясно, что владение как правомочие имеет смысл лишь тогда, когда есть люди, от этого владения отстраненные, не-владельцы. Иными словами, «юридически полноценная» собственность в совокупности всех правомочий возникает сразу как частная собственность в широком смысле слова, т.е. включая собственность коллективных общностей – раньше родов, племен, храмов, а нынче государств, корпораций, семей. Частная – собственность части субъектов, отдельной и отличной от других частей.

Такая владельческая собственность (назовем её владельческой) возникает синхронно праву, т.к. сама является, прежде всего, ничем иным, как правом. Фактическое владение может осуществляться и не собственником, а просто человеком, завладевшим вещью. Однако, такое владение не будет явлением общественным и, следовательно, правовым, но только психологическим отношением конкретного человека к конкретной вещи. Реально же собственность как явление общественное осуществляется только как право, когда есть управомоченное лицо, и лицо обязанное, и оба эти лица, а также, как правило, и окружающие их лица осознают наличие правового отношения, признают права владельца, собственника и осознают обязанности иных лиц по соблюдению этих прав.

К чему это я? А к тому, что собственность в современном её понимании, государство и право возникают одновременно. При этом именно государство и право обеспечивают возможность появления и существования собственности. Распространены заблуждения, что право может существовать помимо государства. Но это неверно. Право ничем не отличалось бы от любого правила, начиная с арифметических правил, кончая правилами этикета, если бы не имело одну существенную особенность – возможность принудительной реализации суверенной властью. А власть есть сущность государства. Предельно обобщая, можно сказать, что государство и право тождественны между собой и имеют единый источник в существовании власти. В итоге приходим к тому, что власть порождает собственность.

Нетрудно видеть, что взгляд этот прямо противоположен марксистскому и, что наиболее показательно, как раз в том, в чём марксизм вполне солидарен с либерализмом. Как марксизм, так и либерализм согласны в том, что собственность порождает власть. Надеюсь, все прекрасно помнят советские хрестоматийные выкладки про то, что сначала откуда ни возьмись появилась частная собственность, а потом де она привела к появлению государства как «надстройки», инструмента реализации воли собственника. Марксистско-либеральный догмат характерен в двух отношениях: он возвеличивает отношения собственности как якобы «базовые» и наиважнейшие, а также принижает понятие о власти, государстве и праве как о чем-то «вторичном» и служебном. Характерная позиция, понятен её духовный источник. Почему же она нынче преобладает? А ответ – в разделе Е моей статейки о демократии (http://111-03.livejournal.com/11247.html). На определенном этапе демос нового типа сделал ставку на медийно-финансовое господство и разрушение национальных государств, для чего потребовалось сакрализировать «экономику» и развенчать государство, сделав оное лишь инструментом теневой власти, сосредоточенной в руках «владельца» и стоящей над этим инструментом и использующей его. Государству была определена «инструментальная» роль по обеспечению интереса «собственника» (неважно какого – капиталиста или класса-гегемона), роль своего рода раба экономики и денег, а ещё точнее – «тюрьмы и надсмотрщика» над подвластными, роль раба-надсмотрщика. Эта идеологическая конструкция может базироваться лишь на мифологеме о «первичности» собственности и «вторичности» власти, а на самом деле она отражает отнюдь не сущность власти и собственности, но процесс вымывания Верховной власти с уровня государства и низведения государства до совокупности служебных институтов. Государство оказалось лишенным Верховной власти – вот основная реальность наших дней, об которую бьются лбами все современные «политологи», не умея ничего объяснить. Куда же делась власть? Она лишь переместилась в над-государственные, за-государственные структуры.

Но поменялись ли от этого существо власти в человеческом обществе и отношения между властью и собственностью? Ничуть. Собственность, как и тысячелетия назад, как являлясь по-существу функцией, инструментом власти, так и является. И как раньше, так и сейчас, не собственность создает власть, но власть создает собственность. Собственность же, не обеспеченная властью, есть бесполезная вещь, и, по-сути, не является собственностью как правом, но лишь претензией на обладание, цена которой грош.

Некоторая трудность в понимании тут может возникнуть от вкорененной, вбитой в головы убежденности, что «деньги рулят», но это лишь зловредная глупость, вбитая в головы современных рабов с целью успешного пользования деньгами как инструментом власти и скрытия истинных властных механизмов.

Нынче в ушах навязла болтовня о «Мировом Финансовом Кризисе». Но никто не хочет прямо заявить – это кризис ЧЕГО? «Финансов»? А что это такое? Атмосферное явление? «Дождь, посылаемый на лице земли»? Ничуть. Совершенно очевидно, что если и наблюдается некий «кризис», то это кризис ВЛАСТИ в мире. А все эти «финансовые» явления – ни что иное, как расходящиеся по воде круги, вызванные реальной причиной – кризисом властных отношений. Да и то, «кризисом» в общепринятом смысле принято называть лишь некое не вполне управляемое явление. Конечно, элемент случайности в «кризисные времена» усиливается, но лишь ввиду особо сильного накала борьбы за власть и быстрой перестройки властных отношений в современном мире.

Необходимо помнить, что власть порождает собственность, и «финансы» есть ни что иное, как один из мощнейших в современном мире инструментов власти, и удерживается он преимущественно в руках тех, кто обладает нынче властью во всех её проявлениях – и информационных, и силовых. И упускать этот рычаг из рук многие группировки глобального демоса не хотят до безумия, несомненно, что вплоть до войны.

Конечно, можно анализировать «финансовый механизм» кризиса, имеющий корнем безумную раскрутку и «перегрев» потребительской экономики. Но при этом не стоит забывать, что эта раскрутка происходила не сама по себе типа «по законам рынка», а является продуктом целенаправленной властной политики по подчинению людей, средством осуществления власти современных «глобальных элит».

И ведь все понимают, что это кризис власти, но никто там, наверху, не заикнется об этом. Почему? Да потому, что а) власть в современном мире непублична, и властные проблемы и решения не презентуются «рабам», а вершатся тихо в среде своих; б) очень удобно списывать всё на анонимную «экономику», которая якобы сродни стихийному явлению природы; в) через что поддерживается и миф о необходимости бросать на алтарь этой анонимной «экономики» абсолютно всё, включая жизнь и здоровье людей.

Что это за конфигурация такая? Да типичное коллективное идолослужение и жертвоприношение истукану, одним из аватар которого как раз и является та самая «первичная», «святая» и «неприкосновенная» собственность. Всё поставлено с ног на голову.

         Всё-таки в этом мире ничего не меняется:

22 сентября 1709 года Мазепа умер и похоронен в Варнице, близ Бендер; пошел слух, что, боясь попасться так или иначе в руки царя, он отравил себя; но по другим, более вероятным известиям, он умер от старости, усталости и горя. Только в апреле следующего 1710 года решено было, чтоб козаки, бежавшие с Мазепою, выбрали вместо его нового себе гетмана.

Выбран был Филипп Орлик, и написан был договор между ним и его избирателями. Договор начинается возгласами о древнем могуществе козацкого народа, который одно и то же, что козары, гроза империи Восточной, и один из императоров греческих должен был выдать дочь свою за кагана козарского, т. е. за предводителя козаков. Потом Болеслав Храбрый и Стефан Баторий подчинили козаков своему игу; гетман Богдан Хмельницкий освободил их от этого ига с помощью шведского короля Карла Х и крымского хана. Освобожденная Малороссия соединилась с единоверным государством Московским, которое, однако, посягнуло на права и вольности козацкие, вследствие чего гетман Мазепа и отдался в покровительство шведскому королю.

(С.М. Соловьев "История России с древнейших времен" Т. XVI)

Здесь всё прекрасно – от первой до последней буквы, что я выделил. Рафинированное, доведённое до абсурда историческое самопредательство. Отречение от реальной славы предков ради выдуманного, лживого псевдовеличия.

Так что, оказывается, историография великих и могучих древних укров имеет давнюю и богатую историю. Вот только судьба этих историографов и обманутых ими людей зело печальна. 

Цитата из creator74 и мои комментарии к основной её мысли

Пишет creator74

(начало цитаты)

Комментарий к статье Крылова "17 ответов о национализме".
А главный вопрос не был задан, и, соответственно, ответа на него нет. А вопрос звучит примерно так: а чем "националист" отличается, скажем так, от просто патриота? И ответ тут весьма обескураживающ:на самом деле националист тем отличается, что он не признаёт никаких ценностей, кроме шкуры. Вот ничего ему не надо. Только он парадоксальным образом пытается взамен всех ценностей ввести представление о некоей "национальной" шкуре, судьбой которой он якобы озабочен. Не замечая внутренней противоречивости данного псевдопонятия. Ведь действие закона "своя рубашка ближе к телу" не так легко отменить. А вопрос-то именно в том, ради чего же те или иные деятели готовы пожертвовать СВОЕЙ шкурой. Ради "русских"?.. "Но ведь я сам - русский, и притом выдающийся, националист", - вот что в пограничной ситуации должен сказать внутренний голос последовательного сторонника принципа "жизнь для себя". Нет, бороться и в пределе погибать можно только за нечто живое и конкретное, в частности - за Родину. "Русские" же для этой цели не годятся именно в силу плюралистичности любого представления о них. Как всякое, пардон для непосвящённых, наличное бытие это представляемое единство неминуемо рассыпается. Родина же - это единая идея, или, да, "энтелехия", одушевляющая служащую для неё материальным основанием плюралистическую реальность. Она не есть нечто рассыпанное, разбросанное и отчуждённое от себя, как любое множество. Она - именно ДЕЙСТВИЕ, деятельность, ОБЩЕЕ ДЕЛО, только и создающее настоящий народ. ЛЮБИТЬ её нельзя в отрыве от этого представления о людях, но для самого её существования необходима КОНКРЕТНОСТЬ такого дела, его СМЫСЛ. Вот в отрицании конкретной исторической осмысленности национального бытия и заключается национализм. И он прямым ходом вытекает из ординарного индивидуального шкурничества, отрицающего необходимость объективной осмысленности человеческого бытия и сводящего все цели к удовлетворению субъекта. Между тем как главной потребностью человека на самом деле является эта самая объективная осмысленность и истинная, вечная КРАСОТА его жизни, так и для народа главным остаётся именно сияние одушевляющей его идеи. И чего сейчас, в эпоху религиозного кризиса, не хватает людям везде, так это именно того самого. Русские же люди нуждаются и жадут тоже в первую очередь именно этого, украденного у них смысла их существования, который им вернёт всё остальное. И жаждут больше других, потому-что для них-то как раз характерно стремление увязывать индивидуальную духовную самореализацию с общей, народной. Они действительно готовы передать, вознести переживание такой красоты в упомянутое сияние, в ЭТОМ найти для себя высшее удовлетворение. Так именно Богом устроено, для этого он создал Россию... для самого высшего. Этот смысл - объективен, он есть, от него нельзя уклониться. И он победит. Вот в воскресенье в какой-то передаче по РЕН-ТВ рассказывали про знаменитого американского ясновидящего Кейси. Ну, и что? Даже странно было слышать, что он рассмотрел в будущем России уж сто лет назад: "Россия даст человечеству ПОСЛЕДНЮЮ НАДЕЖДУ, создав НОВОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ СОЗНАНИЕ, освобождающее людей от эгоизма и порабощения низменными материальными интересами" "Не при большевиках, пройдут годы"... И облетая Землю с высоты можно будет вдруг увидеть среди пустоты и разорения огромную сверкающую огнями городов прекрасную страну - Россию. Вот это всё он просто увидел, без всякой там предвзятой философии. Но мы-то тут - разве можем мы, думающие патриоты России не видеть этого смысла, этой будущей духовной красоты, в которой Россия должна превзойти и Грецию, и Францию?.. Что ж, националисты стараются всеми средствами от этого уклониться. Только вот зачем?.. Ответьте-ка на это хотя бы самим себе!

(конец цитаты)

КОММЕНТАРИЙ:

Этот замечательный текст хочется дополнить, досказать до конца, договорив всё самое нелицеприятное, что может тут следовать. Не для того, чтобы кого-нибудь заклеймить и развесить ярлыки, а для того, чтобы предостеречь тех, кто имеет достаточно мужества быть честным сам с собой. Это бывает полезно.

Откуда эта сущностная пустота демократического «русского национализма» без Христа? Случайна ли она? Действительно ли это место пусто? Или это своеобразная «фигура умолчания», место лишь с виду «вакантное»? В чём корень такого «непредрешенчества»?

Вот в чём:

Нынешний отечественный а-христианский национализм строится по вполне узнаваемой модели, суть которой такова:

1.                  Как «материал» берется реально существующее общественное противоречие, являющееся источником социальной напряженности.

2.                  На этой основе строится умозрительная модель, «объясняющая всё» в стиле «есть плохие угнетатели и есть хорошие угнетённые, задача которых – скинуть угнетателей, после чего автоматически наступает Щастье». (Модель предполагает существование трех типовых ролей: а) «злой угнетатель (буржуй, нерусь итп.)», б) «несчастный угнетенный (пролетарий, русский итп.)», в) «смелый борец за права угнетенных (коммунист, националист итп.)».) Эта модель возводится в Догмат. Так происходит первичная редукция, в ходе которой реальность схематизируется и упрощается до трехсложной модели.

3.                  Под сформулированный Догмат подверстывается вся историческая, текущая и будущая действительность. При этом происходит вторичная редукция, позволяющая наложить Догмат на историю и реальную жизнь так, как это представляется удобным и выигрышным в конкретной текущей ситуации. Догмат в связи с этим наложением активно пропагандируется.

4.                  Распределение ролей и получение политических бонусов. На этой стадии активно происходит «блокирование», привлечение «соратников» и иерархизация собранного контингента «борцов».

Последовательная многоступенчатая редукция понятий в пределе позволяет из исходной точки № 1 вывести практически любую конфигурацию в точке № 4. В результате низовые массы русских националистов вдруг узнают, что у них нет лучшего друга, чем Белковский, и лучшего руководителя, чем Поткин.

Данная модель действий по итогам событий в России в 20 веке должна быть всем хорошо известна «на практике».

Описанная последовательность действий является парадигмой любой демократической политической деятельности. А что является парадигмой любой демократической политической деятельности? Правильно, коммерция. Соответственно, по сути мы видим следующую последовательность:

1.                  Маркетинговое исследование, поиск «рыночной ниши».

2.                  Составление бизнес-плана по освоению этой ниши, «нейминг», «брендинг» итп.

3.                  Рекламная кампания по возбуждению у целевой аудитории искомого отклика.

4.                  Извлечение прибыли, в том числе и через «продажу бизнеса».

Нетрудно видеть, что речь идет не о «реальном секторе». Демократическая коммерция в политике как две капли воды похожа на «маркетинг, брендинг, шоубизнес и т.п.» - создание виртуальных «ценностей», их «раскрутку» и «реализацию». Отсюда и объясняется тот недоуменный вопрос, который так часто задает себе простодушный и наивный русский патриот: «Почему такая разобщенность? Почему такая грызня в патриотическом лагере?» Азбучной истиной является то, что наиболее жесткая конкуренция происходит именно внутри рыночной ниши, среди претендентов на одну «торговую марку».

А чем различается коммерческая деятельность от некоммерческой? Целью. Целью коммерции в любых видах и в любых сферах как раз и является та самая «шкура», о которой говорит автор приведенной мной заметки, причем «шкура» вполне конкретной принадлежности – самого «бизнесмена-шкуродержателя». Таков закон и механизм действия демократии и коммерции – для успешной деятельности все нематериальные ценностные императивы должны быть сняты и оставлен только культ «бабла» сиречь мамоны. Кто играет в демократию или коммерцию по иным правилам – тот проигрывает соблюдающему это правило. И нет ничего удивительного в том, что современные русские националисты, играющие в демократию, пошли по пути создания ООО «Русский национализм» (ТМ) по всем законам маркетинга.

Повторюсь, что моей целью совершенно искренне не является клеймение и развешивание ярлыков, ибо современное общественно-политическое течение, самоназывающееся «русским национализмом», во многом заслуживает не порицания, а симпатии. Однако, тем нужнее вскрыть механизм ловушки, в которую это течение фактически попало. Ведь подавляющее большинство людей, кладущих свою энергию на «проект», никоим образом не являются «шабесгоями» или коварными «жидомасонами», стремящимися завести русских в тупик. Они внутри, в душе вполне могут биться «за идею». Но, начав реализовывать свой «проект» по правилам демократической коммерции, они неизбежно в эту коммерцию вляпываются. Принимая «коммерческую» логику демократической политической борьбы, они неизбежно принимают её правила игры и ставят себе коммерческие цели и задачи.

Как правило, они при этом оказываются в двусмысленном положении, в котором, впрочем, оказывается любой коммерсант, пишущий «корпоративную миссию» для своих мелких клерков и выставляющий себя бескорыстным ангелом в «пиаре», при том, что последний клерк понимает, что это просто ради денег, и он понимает, что все это понимают, и все понимают, что он понимает, что все это понимают. Самое печальное в этом «взаимопонимании», что коммерсант, если взглянуть на его мотивы поглубже, на самом то деле часто колотится совсем не ради денег, которых ему вполне хватает, а ради какой-нибудь мечты или идеи. Но, избрав коммерческий путь реализации своей мечты, он вошел в амплуа и принял правила игры, из которых ему не выйти. И чем далее, тем более он начинает работать уже не на свою мечту, а на запущенную им коммерческую машину, требующую прибылей, как Молох детей.

Отчего «непредрешенчество»? Откуда стремление не наполнять вполне банальную мысль о необходимости любить свой народ и служить ему вполне конкретными образами и идеями? Да от желания охватить своей рекламной кампанией максимально широкие круги атомизированного демократической пропагандой населения. Обычно это называется «популизм» – распространеннейший приём демократической политики. Популизм лукав тем, что истинные политические цели скрывает и заменяет их обманными, уже в силу их пустоты, лозунгами. Таким образом «непредрешенчество» «русского национализма» (ТМ) - мнимое, ложное.

Демократическая политическая игра – своего рода проституция, рядящаяся в любовь и от всей души презирающая при этом «клиента», что он на эту «любовь» ведется и раскошеливается. Циничное презрение к «народишку», «быдлу» в среде современного правящего демоса столь же фундаментально для современной демократии, как и убежденность в природной неполноценности и порочности рабов для демократии античной. И в эту вот демократическую игру пытаются играть «русские националисты» (ТМ). Но зачем? Почему? А потому, что для большинства из них, увы, характерно… глубокое неверие в русский народ, граничащее с презрением. Отсюда и шокирующие многих махрово-русофобские высказывания «русских националистов», отсюда и веющая от них убежденность, что некая каста «право имеющих» должна ввести «тварь дрожащую» в «националистический рай», и на этом пути все средства хороши, включая и обман, если он «во благо». Причём они реально верят в это «благо», искренне.

Но вот чего они фатально не понимают, так это того, что нигде и никогда находящаяся в упадке нация не была собрана, сплочена и поднята путем идеологической манипуляции. Ну разве что на короткий срок, после которого всегда следовала катастрофа. История учит этому. Но современные «националисты», похоже, либо невежественны, либо самонадеянно презирают историю. Но история не прощает такого к себе отношения.

Ч) «АНТИДЕМОКРАТИЯ» – ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ЕДИНОВЛАСТИЯ

            Что можно сказать о многократно упоминавшейся мной ранее иноприродной демократии политической системе – системе единовластия?

Есть искушение сказать (именно это и делают идеологи демократической направленности), что единовластие характеризуется сведением «демоса» к одной-единственной личности, к одному человеку и всеобщим «рабством» подданных. Хотя данный взгляд является ни чем иным, как наложением шаблона демократического политического сознания на совершенно иноприродный политический принцип, стоит и в такую точку зрения всмотреться спокойно и беспристрастно. Допустим, взгляд об исключительной полноправности суверена, монарха и о рабстве его подданных верен. Что проистекает из такой картинки? А проистекает вот что: полное, сущностное политическое равенство всех подданных, то есть всей нации (за изъятием одного человека), независимо от социального, материального и иного положения её членов, в противоположность демократии, при которой нация неизбежно оказывается расколотой на политически полноправный демос, опирающийся на вооружённую силу, капитал, средства контроля над информацией, и рабов, не обладающих необходимыми для осуществления политических прав ресурсами и являющихся не субъектом, но объектом власти, несмотря на всяческие прекраснодушные декларации о «народном суверенитете».

Что лучше, что справедливее: раз и навсегда установленное равенство всех перед лицом одного (единовластие), либо неравенство, основанное на принципе «у кого сила – у того и власть» (демократия)? Ответ на этот вопрос даёт история: у каждого сословия свой ответ. «Народ», основная масса «простых» граждан всегда тяготеет к единовластию; элита, «сильные во Израиле» (А. Курбский) – к демократии. Беспристрастный, свободный от идеологических штампов анализ истоков всех демократических революций наглядно показывает, что их вдохновителем, приготовителем и движущей силой никогда не были «широкие слои бедноты», но напротив – вполне элитарные группировки и социальные слои, формирующиеся в своеобразную альтернативную контр-элиту, привлекающую разагитированную «бедноту» лишь для совершения самой грязной и опасной «работы».

Феномен «демократического Запада» в современном мире (как и феномены демократических Афин, Рима демократического периода) связан с системой колониализма, позволяющей широким слоям западных обществ существовать в виде своеобразного «мирового демоса». Западный демократический мир есть дитя, порождение колониальной системы. Можно даже сказать, что западная демократия и колониализм есть синонимы, ибо развитие западных демократических институтов, их внешняя пропаганда, экспорт «демократических ценностей», а зачастую и их силовое навязывание везде и повсеместно выступали и выступают как функция колониальной экспансии, как отмычка к «закрытым» незападным традиционным обществам, позволяющая их «открыть» - для экспансии западного капитала, разумеется. Отнимите у Запада его исключительное военно-политическое, финансовое и информационное положение в мире – и вы увидите быстрый и неминуемый крах хвалёных западных демократий. Не верите? Не так долго ждать осталось.

Характерно, что все исторически обоснованные политические претензии монархиям связаны отнюдь не с реализацией чистого принципа единовластия, а с отступлениями от принципа единовластия в сторону принципов сословной демократии: фаворитизм, бюрократизм, отстаивание интересов господствующих сословий, пристрастность и лицеприятие в суде и т.п. Возникающая тут путаница связана с тем, что зачастую единовластие как тип политической системы неправомерно отождествляется с монархией как формой правления, в то время как монархическая форма правления (что было показано выше) может существовать и при сословно-демократическом типе политической системы. На первый взгляд парадоксально, но это так: во внешне демократическом сталинском государстве было гораздо больше от принципа единовластия, чем во внешне монархической, но по сути сословно-демократической викторианской Англии. Ибо «водораздел» между единовластием и демократией как типами политических систем проходит отнюдь не в области формы правления, а в области господствующей политической, властной идеи, легитимирующей в глазах подвластных государственную власть как таковую.

Политическая идея демократии строится на принципе: «власть есть способ реализации человеческих желаний», и все модификации демократической идеи варьируются лишь в пределах того, чьи желания, в какой мере и в рамках каких процедур должны диктовать государственную политику. Политическая идея единовластия строится на принципе: «власть есть способ реализации над-личностного должного», и все модификации идеи единовластия варьируются лишь в пределах того, каким наилучшим способом это над-личностное должное может найти своё выражение в государственной политике. Поэтому духовным смыслом, «догматом» демократии всегда является плюралистическое «многобожие», принцип выборности истины. Единовластие же на таком фундаменте существовать просто не может. Единовластие всегда покоится на фундаменте «единобожия», единой, не избираемой, а всеобщей априори принятой до-политической и над-политической истины. Как уже было сказано выше, истинное, а не мнимое единовластие всегда идеократично.

Что такое идеократия? Каковы принципы идеократической политической системы? Они предельно просты. Сам суверен, исключительный носитель власти безусловно ограничен общенародной политической идеей, над-личностной, над-политической истиной. Более того, он, как субъект власти, должен соответствовать требованиям этой истины как никто другой, ибо именно на ней и покоится его власть. В противном случае его власть просто повиснет в вакууме и падёт.

Таким образом, единовластие – это всегда система, характеризующаяся сплочением всего народа без разделения на демос и рабов под знаменем единой, общей, одинаково понимаемой истины. Единовластие требует определённого уровня политического единомыслия, требует соборности. При этом тот, кто является носителем верховной власти – суверен, самодержец – признаётся носителем власти не потому, что эта власть принадлежит ему, а напротив – потому, что он принадлежит этой власти, источнику этой власти, является «проводником» этой власти. Подвластные признают власть не человека, а той истины, которая является источником власти, а суверен – лишь слуга этой всеобщей, «принадлежащей всем» истины, которая стоит над ним, и в которой находится сам источник власти, а не в воле этого человека. Именно поэтому я ранее и сказал, что «идеальная демократия» и есть единовластие. Посудите сами: когда воля каждого реализуется в государственной политике – тогда ли, когда в условиях разномыслия неизбежно верх берёт воля сильного, а воля слабого отметается, либо в условиях единомыслия, когда и сильный, и слабый связаны единой волей? Ответ очевиден. Единовластие – это политическая система, при которой поистине «глас народа есть глас Божий». Не потому, что «глас» признаётся Божьим на том основании, что он исходит от народа, а потому, что сам народ ищет не своего, но Божьего, и поэтому Бог говорит устами народа.

Таким образом, совершенно неверно отождествлять самодержавного суверена с «демосом в одном лице», ибо он, в отличие от демоса, не признаётся источником власти и, строго говоря, не является сувереном (sove-reign), само-держцем, авто-кратором. Эти титулы исторически принимались лишь с целью подчеркнуть внешнюю независимость монарха от какого бы то ни было земного «сеньора», но никак не от Бога, Который почитался источником власти монарха путём включения в его титулатуру формулы «Божьей милостью», «gratia Dei». А вот доктрина «абсолютизма», обращающаяся к идее делегации власти монарху народом, как раз являет собой ясно выраженный отход от принципов единовластия в сторону сословной демократии, о чём я уже достаточно подробно сказал выше. Основная линия трансформации европейских политических систем от разрушающегося принципа единовластия к наступающему принципу демократии проходит по следующим пунктам: абсолютизм; ограниченная монархия; конституционная монархия; парламентарная монархия (с ответственным министерством); национальная республика: коллективистски-демократическая (бонапартизм, вождизм, фашизм, коммунизм и т.д.), либерально-демократическая; ограниченно-суверенные глобально-интегрированные режимы (современный этап). Всё вышеперечисленное не есть типы политических систем, но лишь формы правления и государственного устройства, трансформирующиеся по мере перехода от политического принципа единовластия к политическому принципу демократии.

Каковы перспективы политических систем единовластия и демократии в современном мире? Следует признать, что демократический принцип в странах «западной демократии», в общем, пришёл к своему логическому завершению. Дальнейшее его существование может быть связано лишь со втягиванием в орбиту демократического глобализма остальных стран и народов, затронутых демократической деструкцией в меньшей степени. Собственно этим, прежде всего, и занят западный глобалистский демос с помощью более или менее насильственных методов – для его существования крайне необходим «свежий материал». Установление глобальной демократии во всём мире приведёт к финальной политической трансформации человеческого общества – к установлению глобальной тирании антихриста. Препятствием на пути установления этого антихристианского глобализма является лишь иная форма глобализма – истинный «глобализм» Христа, Кафолической Апостольской Православной Церкви. До тех пор, пока Православие имеет политическую опору в православном народе и православном национальном государстве, антихристианский глобализм не может победить окончательно, история человечества продолжается. Естественно, что Православие может иметь надёжную опору лишь в лице народа, объединённого православной соборностью, и государства, построенного на принципе православного единовластия. Таким образом, от судьбы политического принципа единовластия в современном мире зависит не только будущее отдельных стран и народов (прежде всего - русского), но и будущее всего человечества, ибо ясная и жёсткая альтернатива «глобальный демократический человейник ЛИБО самобытное и самодостаточное национальное государство» есть самоочевидная реальность наших дней, не видеть которую может лишь недалёкий слепец либо обманывающийся ради самоуспокоения трус.

___________________

КАДЕНЦИЯ – ВАВИЛОН, РИМ, ИЕРУСАЛИМ

Что такое классическая каденция? Это краткое суммирование вышесказанного, повторение и закрепление главного, существенного, «тематического» материала произведения – новыми словами, новыми выразительными средствами.

Вернёмся к началу, где я дал родовое определение демократии как типу политической системы, ибо настало время его расширить. Всё сказанное выше даёт нам возможность взглянуть на демократию шире – не просто как на ячейку классификации политических систем, к которой можно относить системы, обладающие определённым набором признаков, но как на фундаментальный политический принцип. Как на один из двух фундаментальных политических принципов, созидающих в своём противоборстве всё многообразие политических систем всех времён и народов. Эти принципы названы – монократия (единовластие) и демократия.

Не знаю, насколько эти названия удачны применительно к фундаментальным политическим принципам, в особенности «демократия». Ведь термин «демократия», то есть «власть демоса» (а отнюдь не народа, как было подробно разъяснено выше, при том, что демос – структура многовариантная и многообразная), описывает не саму суть политического принципа, а лишь внешнее его проявление в конкретной политической системе.

Суть же политического принципа, порождающего демократию, заключается в концепции власти как способа реализации человеческих желаний, не связанных каким-либо ограничителем в виде над-личностной, сверх-человеческой правды, идеи, должного. Именно этот принцип и порождает демократическое государственное устройство, обеспечивающее власть тому, кто имеет силы и возможности эту власть захватить и удерживать. Символом же человеческого своеволия (а в терминологии православного вероучения – похоти, страсти) является демон. Поэтому определение политического принципа демократии как ДЕМОНОКРАТИИ наиболее точно, но увы – далеко не всеми в наши дни может быть понято адекватно.

Напротив, суть политического принципа единовластия заключается в концепции власти как способа реализации над-личностного, серх-человеческого должного – Правды (во всём спектре русских значений этого слова). Необходимо отметить в связи с этим, что пресловутое «правовое государство» в истинном, а не демократически-выхолощенном значении, то есть государство, воплощающее и реализующее стоящий над ним Закон, возможно лишь при единовластии. «Правовое государство» демократии, существующее в условиях, когда само право мыслится лишь как продукт человеческого хотения, диктуемого сиюминутным раскладом в борьбе политических группировок правящего демоса (то есть воистину «закон что дышло») – есть лишь циничная насмешка над самой идеей права.

Также мы выяснили очень важную вещь, а именно, что данные политические принципы применительно к условиям политогенеза обладают не только не схожими, но противоположно направленными векторами воздействия. Если принцип единовластия государства созидает, то принцип демократии государства разрушает, что совершенно естественно вытекает из сути этих принципов. Применительно к национальному государству нужно подчеркнуть, что принцип демократии разрушает государство через разрушение его основы – политической нации, в то время как единственно возможный путь построения, а равно возрождения политической нации – путь единовластия. Поэтому демократический национализм, строго говоря, невозможен. Его историческое бытование объясняется лишь специфическими условиями ранней коллективистской демократии, когда он был условно возможен как своего рода идейный компромисс на стадии нарождающейся, а потому не столь ярко антинациональной демократической государственности, использующей жизненную силу ранее сложившейся и окрепшей в условиях единовластия политической нации. Уже и тогда этот компромисс был самоубийством нации во имя обманки демократии, просто плохо осознаваемым. Что же говорить теперь, когда процесс разложения и вымирания старых «демократических наций» фактически близится к своему логическому завершению? Поистине, только полное невежество, а также идеологическая зашоренность и унылый либеральный догматизм в вопросах политической истории мешают со всей очевидностью узреть, к чему приводит народы и государства демократия, и к чему – единовластие.

История оставила нам вполне наглядные иллюстрации того, куда движутся «демократические нации». Достаточно прочитать характеристики галльского общества у Юлия Цезаря или вникнуть в страшную судьбу ветхого иудейства, отвергнувшего Спасителя, описанную Иосифом Флавием. Демократия – это самосжирание народом самого себя, угар войны всех против всех, разложение семьи и угасание рода.

Наверное, наиболее красиво, объёмно и точно основная мысль всего моего текста может быть передана с помощью христианской символики.

Демократия – это Вавилон во всех своих проявлениях: башня, вавилонское пленение, апокалиптическая блудница. Это политическая форма тайны беззакония.

Единовластие – это Иерусалим, Град Божий, но не ветхозаветный, отвергнувший Спасителя и оставленный пуст, а новозаветный – Небесный Град, Китеж, скрытый Богом от мiра, лежащего во зле, но открытый взыскующим Его.

А земной град, мятущийся между Вавилоном и Иерусалимом – это Рим. Рим стоит лишь постольку, поскольку в нём есть хоть толика от Иерусалима, и покуда Рим стоит, Вавилону не дана власть над мiром. Рим же, ставший Вавилоном, наследует судьбу Содома.

Вавилон, Рим, Иерусалим – в этих трёх словах заключено всё, что необходимо знать о нациях и государствах.

Римляне ли мы – русские? Римляне. И поэтому у нас два пути. Путь демократического Вавилона – путь погибели. И путь Нового Израиля, царствующего Иерусалима – спасительный и благословенный, хоть и трудный путь.

Что такое народ? Народ – это религия. Религия в самом широком смысле слова и, в то же время – в самом узком, семейном, личном. Народ – это семья людей, связанных единой верой, едиными представлениями о Боге, о мире и о себе. Нет этого – нет народа. Есть «население», «этнические группы», «электорат», «национальности», «меньшинства», секты, «группы по интересам», «диаспоры», преступные и «бизнес-» сообщества и т.д. А народа нет.

Какова религия, каков дух народа – такова и его судьба. Поэтому любой здоровый, истинный национализм должен начинаться с вопроса: «Како веруеши?» А всё остальное – производно, легко и естественно вытекает из ответа на него. Испытание духа – первый шаг к «собиранию» народа, к обретению соборности. Соборность как истинное единство в любви должно быть противопоставлено лживо-лицемерной обманке демократического псевдо-народовластия. И начать следует с того, о чём я уже ранее упоминал – с «исправления имён», с называния всего, что окружает нас, что происходит на наших глазах и того, что пытаются нам внушить, их истинными именами, отражающими их истинный смысл. Собственно, этой задаче и посвящена моя скромная статейка – ясно и доходчиво изложить смысл имени одного из самых почитаемых нынче идолов – так называемой «демократии».

Полагаю, я высказался достаточно и ответил на поставленный вопрос. 

КОДА

Х) СОВРЕМЕННЫЙ РУССКИЙ НАЦИОНАЛ-ПАТРИОТИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ

Что можно сказать о современных наших русских радетелях за демократию? Это люди, которые играют на чужом, нерусском поле, возможно, ошибаясь на этот счёт, а не обязательно злонамеренно это осознавая и используя. Дело в том, что внешне, при взгляде на демократию неглубоким взглядом можно подумать, что это та система, при которой можно рабов превратить в демос, добиться того, чтобы интересы рабов реально учитывались в государственной политике, как интересы демоса. Но это наивное заблуждение – такого никогда не было. Такого просто не бывает, ибо не для того строится политическая система демократии, и не таковы её механизмы, чтобы допустить возможность властвования рабов как демоса.

Ответ демократической системы всевозможным русским патриотически, национально настроенным деятелям, но убеждённым демократам, будет для неё очень прост и естественен:

«Блага желают цари, демагоги желают того же;

Но ошибаются все: люди они, как и мы.

Ведомо нам, что желанья толпы ей самой не на пользу.

Но докажи нам, что ты знаешь, чего нам желать!» (И.В. Гёте)

Таким деятелям отведут определённое гетто, где они смогут виртуально реализовывать свои идеи – таким образом, чтобы ни в коем случае не допустить их широкого распространения. И апелляции к воле большинства тут ничуть не способны помочь. Ибо демократия – это никогда не власть большинства, но всегда власть меньшинства, контролирующего большинство. Большинство при демократии находится под контролем правящего демоса, и правящий демос всегда готов предъявить это большинство и направить его туда, куда ему нужно. Подобно маркетингу, занятому не столько изучением и удовлетворением объективно существующего спроса, сколько возбуждением спроса под готовое, прибыльное для продавца предложение, демократия базируется не на удовлетворении воли большинства, а на управлении этой волей, на подчинении этой воли интересам правящего демоса. Иными словами, на убеждении массы рабов в том, что правящий демос «знает, чего им (рабам) желать». В этом реальный механизм современной демократии, без которого она существовать не может. Поэтому «демократическая оппозиция», ноющая о «попрании демократии», но не умеющая взять под свой контроль это пресловутое большинство - есть жалкая импотенция и бесплодный политический онанизм. Политический выбор в рамках демократии жёсток – либо сам становись демосом и переподчиняй себе массу рабов, выигрывая «управленческую схватку» с демосом ныне правящим, либо кончай ныть и вливайся в ряды рабов. В первом случае тебе уже не придётся причитать о попрании неких чистых и прекрасных «демократических принципов», ибо, став демосом, ты сам их будешь попирать и, более того, осознаешь неизбежность их попрания, вытекающую из самой логики функционирования демократической системы, которая не оставляет для этих принципов иного применения, кроме как в качестве идеологического мифа для потребления рабов. Во втором случае твоё нытьё будет просто нытьём раба, не создающим для правящего демоса абсолютно никаких проблем. В любом случае, попытка бороться с современными демократическими режимами (а современный российский режим вне всяких сомнений - демократический) под лозунгом «Больше демократии!» есть либо лукавый тактический приём, либо глупость.

Есть два пути борьбы с любым демократическим режимом.

Первый путь – через создание новой демократической элиты (демоса) и отнятие этим демосом власти у старого демоса. Иной раз это происходит с помощью военной силы, вооружённого переворота. Но на современном этапе, в основном, через завоевание идеологического господства, через переподчинение себе массы рабов путем манипуляции их сознанием как, например, в 1991 году в России.

Второй путь – через отрицание демократической парадигмы как таковой и через утверждение чистой идеократии, то есть через отрицание власти как порождения человеческих желаний и через утверждение власти как формы общенародного служения идее, заключающей в себе цель и смысл существования человека и общества.

Кардинальная разница между этими путями состоит в том, что при завоевании идеологического господства в рамках демократической парадигмы сама властная идея подаётся как служебная, призванная удовлетворять желания некоего социума, класса, сословия, и через эту служебную функцию и обосновывается её ценность, в то время как в условиях чистой идеократии не властная идея декларируется как служащая социуму, но весь без изъятия социум призывается служить этой идее, ценность которой безусловна и независима от человеческих желаний.

Поэтому любая декларируемая идея идущего к власти нового демоса неизбежно лукава, всегда является разменной монетой, приспособлением для взятия власти, а не безусловной ценностью. Взяв власть, новый демос всегда склонен или перетолковать её, или вовсе от неё отказаться, ибо изначально рассматривает её как средство, а не как цель; цель же задаётся базовой демократической идеологемой – власть есть средство удовлетворения желаний и потребностей. И ничем иным власть при демократии не будет. Демократическая власть всегда есть инструмент удовлетворения желаний, потребностей, амбиций тех, кто имеет достаточно сил и влияния подчинить себе и использовать этот инструмент. Таковые люди, из коих и состоит правящий демос, всегда и везде составляют меньшинство народа, контролирующее большинство. Ничем иным демократия не бывает – можно сменить состав правящего демоса, но нельзя создать демократическую систему, где власть реально, на самом деле будет выражением свободной воли большинства. Именно поэтому абсолютно любая «оппозиционная» демократическая фразеология всегда есть либо наивность, либо лукавство.

По сути, именно вышеописанная альтернатива и стоит нынче перед русским национально-патриотическим движением. По какому же пути идут многие нынешние наши патриоты – те, кто позиционирует себя «демократами»?

Ц) ДЕМО-ОППОРТУНИЗМ И ПЕРСПЕКТИВЫ РОССИЙСКОЙ ДЕМОКРАТИИ

Приходится признать, что современные русские национал-патриоты-демократы с разной степенью злонамеренности (которая, впрочем, не особа важна для оценки реального смысла их деятельности) занимают позицию, которую в своё время принято было называть оппортунистической, то есть реально стремятся не к изменению политической системы, а к своему встраиванию в неё. Естественно, перед ними встаёт вопрос о том, какую цену они должны заплатить за своё встраивание в систему, и на каких условиях они в эту систему войдут. Ответ на этот вопрос зависит от принципиальности и амбиций каждого конкретного деятеля.

Чем ниже принципиальность и чем ниже амбиции, тем проще происходит такое встраивание. С высокими амбициями и низкой принципиальностью мы видим людей, достаточно активно сотрудничающих со властью, дозировано разыгрывая при этом карту русского патриотизма. Когда принципиальность высока, а амбиции низки, мы видим людей, вроде бы, резко оппозиционных, но при этом не переступающих некую грань, закрывающую им дорогу к сотрудничеству с властью при определённых условиях: как правило, власть довольно успешно использует их как ударную силу при разгроме тех движений, которые представляются власти опасными, а также для поддержания перманентной атмосферы склок и раздора в среде оппозиционно настроенной общественности.

Когда же высоки и амбиции, и принципиальность, мы видим, пожалуй, лучших представителей этого самого русского национал-патриотизма демократической направленности. Однако, при этом ясный вектор деятельности таких людей на оппортунизм никуда не исчезает, хотя, может быть, и присутствует у них лишь как-то подсознательно, в глубине души, а не осознаётся ими как нравственный выбор. Но, всё равно, этот оппортунизм имеет место быть и руководит логикой действий таких людей. Просто, ввиду высоких амбиций, такие люди не особо востребованы властью, ибо слишком дорого бы ей обошлись, а высокая принципиальность создает им некий ореол твёрдой оппозиционности, также препятствующий их востребованности властью. Но при всём при этом, данные люди по существу, по сути, глобально, в общем удовлетворены происходящим как в России, так и в мире. Они, как правило, равнодушны к прошлому, прежде всего, русскому прошлому, к его энергетике и смыслам, но при этом лишены и метафизического порыва в будущее, не мечтают переустроить жизнь на новых началах. Единственные их претензии к настоящему вообще и к современному российскому демократическому настоящему в частности заключаются в том, что это настоящее совершается не в условиях их господства, не в условиях господства их образа жизни, не в условиях господства социальной или национальной группы, к которой они склонны себя причислять. Никаких сущностных нравственных пороков в современной глобальной цивилизации они не усматривают и поэтому готовы удовлетвориться лишь тем, чтобы занять места современных «хозяев жизни». Это готовая, благодатная почва для оппортунизма.

Нельзя сказать, что эти люди – сознательные враги России. Они, наверное, вполне были бы уместны веке в XIX. Но при этом им, находясь в XIX веке, пришлось бы осознать, что бороться на стороне тех, кто ратует за вожделенную демократию – значит разрушать то, что должно быть дорого всякому националисту и патриоту. Сейчас они не понимают очень важной вещи – что та Европа наций, что известна нам по векам Нового времени, векам колониализма и индустриализации, была создана отнюдь не революционно-демократическим движением, но напротив – старой блестящей элитой, воспитанной отнюдь не на «демократических ценностях» либеральной демократии. Ныне же всерьёз заигравшийся в демократию Запад пришёл к ситуации распада и размыва своих наций и постепенной, но неуклонной утраты своих позиций в мире. Так же в своё время сила Рима была создана старой квиритской аристократией, блестящими римскими родами, которые беззаветно служили своему urbis, а отнюдь не вождями плебса, которые в определённый момент отвоевали себе господствующее положение в государстве, но, не сумев обратить своё владычество на пользу Риму, а значит – и на пользу себе самим, привели страну к военной диктатуре-тирании, которая постепенно трансформировалась в политическую систему иной, не демократической природы – в единовластие христианского императора.

Проблема вышеупомянутых деятелей в том, что современная ситуация, тот глобальный кризис, который нарастает в современном мире, тот рубеж, через который необходимо перейти всему человечеству – всё это ими либо вообще не осознаётся, либо осознаётся неправильно, превратно.

Давайте, впрочем, представим себе, что некие «истинные-демократы-русские-патриоты» вдруг волею судеб оказались у кормила государственной власти. Что они будут делать? Какая главная, первоочередная задача встанет перед ними? Нет, не «посадить чубайса». И не «сменить триколор на …». Всё это не заслуживающие внимания мелочи. А основной политической задачей, от решения которой будет напрямую зависеть вопрос об устойчивости новой демократической системы, будет конфигурирование и субординация нового правящего демоса и обеспечение контроля этого демоса над рабами. Вот тут-то и начинается самое интересное – именно тогда, когда пришедший к власти демократ, вроде бы, должен поставить себе законом «волю народа» и строго ей следовать. Но демократ при этом столкнётся с тем, что у современного расщеплённого демократической идеологией народа нет никакой единой политической «воли», выходящей за рамки «посадить чубайса» и «сменить триколор». И он будет просто вынужден навязывать свою собственную волю как «народную», навязывать путём активной манипуляции сознанием, а то и с помощью принудительной силы, ибо отказ от активного навязывания народу своей воли будет чреват тем, что свою волю народу навяжут иные силы, в том числе и внешние, откровенно враждебные. А для выстраивания такой системы идеологического господства господину демократу придётся сформировать новый правящий демос, субординировать его под себя и вручить этому демосу все необходимые рычаги властного, информационного, экономического контроля над народом - то есть заняться тем же самым, чем занимался Путин сотоварищи, выстраивая «вертикаль власти», перетасовывая «олигархов», перераспределяя выгодные сырьевые концессии и банковские активы. Именно этот новый правящий демос и станет субъектом власти при этой гипотетической новой «истинной патриотической демократии», а остальная масса населения как была, так и останется на положении не субъекта, но объекта власти – рабов.

Каков будет состав и политика этого нового правящего демоса? Тут есть вполне определённая альтернатива. Естественно, что вся масса русского народа никоим образом демосом не станет – ибо где же на всех взять рабов? Однако, некоторое подтягивание русских к уровню правящего демоса теоретически возможно по европейскому рецепту. Рецепт прост: завоевание, колониализм – поиск рабов «на стороне». Совершенно не случайно все крупные европейские демократические революции выливались в завоевательные войны – что при Кромвеле, что при Наполеоне, что при Ленине. На определённом этапе революционный демос бывает просто вынужден перенаправить аппетиты распалённой демократическими обещаниями и неудовлетворённой толпы на внешнюю экспансию. Готова ли Россия к вооружённой экспансии, к подчинению себе массы внешних рабов, за счёт труда которых русские будут жить на «европейский лад»? Ответ, по-моему, очевиден. Максимум, к чему способна сейчас Россия – попытаться сохранить остатки политического и экономического влияния на пост-советском пространстве, сдерживая мощный напор геополитических противников, и использовать дешёвый труд мигрантов во внутренней экономике. Собственно, такую политику и проводит путинский демос безо всяких там демократических революций. Другой вариант, «изоляционистский», связан с расслоением самого русского народа на демос и рабов. И в этом варианте нет ничего нового, и он в определённых рамках реализуется в современной России.

Так что же новое могут предложить русским наши «русские патриоты-демократы»? Только одно – замену верхушки правящего демоса, когда на место одних олигархов и чиновников придут другие олигархи и чиновники, позиционирующие себя «русскими патриотами», на смену одним чубайсам в лапсердаках придут другие – в косоворотках, а, впрочем, и старые смогут остаться – переодевшись. Чем это обернётся для основной массы русского народа? Только сменой властной риторики – и больше ничем. Так стоит ли удивляться, что русские не лезут из кожи вон ради замены шила на мыло?

Реальной альтернативой современной демократической системе будет лишь та политическая система, которая порвёт с манипулятивно-безответственной демократической безыдейностью, прикрывающейся мистифицируемой «волей народа», ясно обозначит свои политические цели, ценности и методы их достижения и предложит на их базе всенародный политический консенсус – простой, ясный, гласный и единый для всех. Речь идёт о политической системе единовластия.

У) ДЕМОКРАТИЯ И ИУДЕЙСТВО

Уже вижу на лицах некоторой части читателей недовольную гримасу – дескать, и тут без пресловутого «еврейского вопроса» никак нельзя! Да нет же - можно. Но рассмотреть этот вопрос конкретно здесь нужно потому, что он даёт нам в руки уникальную в своём роде иллюстрацию того, что такое есть демократия в свете её духовного смысла. И только поэтому мною эта тема здесь и поднята.

Покорнейше прошу успокоиться и принять к сведению, что меня в данном случае никоим образом не будут интересовать «лица еврейской национальности» и «разжигание вражды» к ним, считающееся в современном «цивилизованном демократическом обществе» преступлением № 1 всех времён и народов (что само по себе, кстати, очень любопытно в историческом разрезе – отношение к еврейству менялось в последние 200 лет весьма интенсивно, причём всегда строго пропорционально успехам «демократических идей»). Меня, однако же, понятие «еврейская национальность» не будет интересовать вовсе. Как потому, что я, мягко говоря, сомневаюсь в существовании такой «национальности», так и потому, что сама адекватность термина «национальность» контекстам его как советского, так и постсоветского использования вызывает у меня сомнения ещё большие. Термин сравнительно новый, заполитизированный и отчаянно-манипулятивный. Демократический, короче, термин. Ну его.

Я буду пользоваться вынесенным в заголовок термином «иудейство», и сейчас поясню, что я буду здесь иметь под ним в виду. Подчёркиваю – здесь. Ибо термин широк и многозначен – в историческом, прежде всего, плане.

Под «иудейством» я здесь имею в виду совокупность людей, выстраивающих свою личную идентичность и социально-политическую ориентацию на основе как религии иудаизма во всех её талмудических, каббалистических и прочих модификациях (которую никоим образом нельзя путать с древней религией Ветхого Завета), так и на основе «светских», «секулярных» вариантов иудаизма – сионизма во всех его изводах и подвидах. Иудейство исторически – наследники той части древнееврейского народа, что отвергла Христа и была рассеяна по свету по Слову Божию и, в рассеянии и смешении с другими народами, создала разноплеменную сатанинскую секту закореневших христоненавистников. Иудейство нынче – разветвлённая глобальная, интернациональная секта с разными «степенями посвящения», опирающаяся на антихристианскую по своим истокам и сути многоликую, разновариантную, но единую в главном мифологию. Основным убеждением иудейства является вера в себя как в якобы «богоизбранный народ», отличающийся от остальных народов по своей природе – как человек отличается от скота. Иными словами, иудейству присущ человеконенавистнический расизм, что проявляется в полной мере и в «светских» сионистских доктринах. Основным политическим устремлением иудейства является мировое господство «евреев» (то есть иудейской секты) над всеми народами как над «низшими существами», достижение которого связывается с приходом псевдомессии – «Машиаха». Вот отношения этой человеконенавистнической секты и политической системы демократии и будут меня интересовать.

При любом, даже самом поверхностном прикосновении к истории иудейства последних 500 - 600 лет нельзя не заметить разительной комплиментарности иудейства и демократических идей, демократических движений, революций, политических систем. Иудейство практически всегда и везде поддерживает демократические начинания, требования и выступления, а «демократические силы» всегда благоволят иудейству. История уравнения иудейства в правах с народами, в среде которых существовали иудейские «диаспоры», есть история демократических революций и реформ. Более того, начиная с XIX века, многие демократические режимы вели агитацию, а зачастую и требовали от других, независимых государств «соблюдения прав евреев» под угрозой санкций, и это при том, что нигде означенные «евреи» не были даже статистически значимым меньшинством. В течение всей двухтысячелетней своей истории рассеянное по миру иудейство всегда и везде выступало противником политических принципов единовластия и горячим сторонником политических принципов демократии, а там, где иудейство получало возможность отстроить под себя политическую систему государства (к примеру, Хазарский каганат), оно всегда реализовывало классическую демократическую схему: вверху субъект политической власти – иудейский «демос»; внизу объект политической власти – рабы-«гои».

Короче, трудно не заметить, что иудейство и демократия – «близнецы-братья», «пара влюблённых». Что это – случайность или проявление некоторой скрытой закономерности? Убеждён – второе.

Что такое иудейство в плане политическом? Это некая общность людей, скованная социально-религиозными практиками иудаизма, которые вырабатывались веками в условиях жёсткой самоизоляции, культивируемой сектантской гордыни и тотального контроля руководства секты над каждым вовлечённым в неё человеком. Однако, суть этой политической традиции – вся, целиком содержится уже в том акте, в том общественно-политическом деянии, которое послужило отправной точкой истории иудейства. Не приняв Мессию, предав на смерть Царя Царей ради своих похотей и гордыни, поправ при этом закон человеческий и Завет Божий, иудейство раз и навсегда на духовном, метафизическом, религиозном уровне сделало свой «демократический выбор» и придерживается его до наших дней. Предательство Христа есть предательство Царя, а предательство Царя – есть предательство Христа. Духовный путь и политический механизм предательства Христа иудеями прекрасно описан в замечательной работе митр. Антония (Храповицкого) «Христос Спаситель и еврейская революция», созданной в годы большевистской революции в России. Труд поистине святоотеческий – отсылаю к нему всех желающих глубже разобраться в вопросе.

Вся последующая история иудейства есть наглядный пример последствий богопредательства и «демократического выбора» - пример, на котором впору поучиться всякому народу, стремящемуся к демократии. Космополитизм, смешение, рассеяние, «денационализация нации» как ускоренное отмирание всего самобытного, традиционного - вот цена демократического выбора. И в то же время – жёсткая «сплотка», «круговая порука», построенные не на естественной и добровольной любви и симпатии членов единой нации, а на страхе и управляемом психозе членов международной тоталитарной секты. Современное глобальное всесмешение, грозящее гибелью историческим нациям, современный анонимный тоталитаризм, глобальный диктат наднациональных космополитических структур – все приметы и угрозы современного времени не являются новостью для иудейства, которое в течение пары тысячелетий в своей среде уже прошло стадии смешения, космополитизма и тоталитарного субординирования послушной массы адептов через инструменты информационно-идеологического террора. Иудейство в полной мере является «общностью нового типа», тем образцом, под который стремятся отформатировать всё человечество движущие силы современной демократической глобализации.

Сама структура иудейского мифа есть концентрированное выражение сути демократической политической системы: существует привелегированный демос («богоизбранный» народ), которому «по природе» полагается властвовать над массой рабов («гои»). По сути, иудейство – единственный сохранившийся осколок древнего античного рабовладельческого демократического мира, разрушенного Христом, солома, оставшаяся непопалённой, оставленная до Последней Жатвы, секта, навсегда повязанная пролитой невинной Кровью, соработники тайны беззакония, отринувшие Закон, христоненавистники, цареборцы и, что вполне закономерно – демократы. Ибо существо духовного выбора, сформировавшего иудейство – предать Бога, Правду, Закон, отречься от Вечности ради здешнего, временного, земного доминирования над себе подобными с целью удовлетворения своих желаний и похотей – это и есть, по существу, «демократический выбор», духовная сущность демократии.

Иудейское извращение древней религии Ветхого Завета состоит в том, что истинный смысл Завета – избранность как особое бремя служения народа Богу – иудеи на корню извратили, сочинив миф о служении Бога «богоизбранному народу» – Бог де обязался перед «евреями» поставить их господами мира, «с него должок». Отсюда – иудейское представление о позволительности любого поведения «еврея» по отношению к «гою» как якобы заранее одобренного Богом-«должником». Закономерным итогом такого сатанинского извращения явилось самообожение иудейства, рельефно выразившееся в мифе о «холокосте» и в доктрине о «еврейском народе – коллективном Машиахе», который, якобы, через «холокост» «отменяет Христа». Сатанизм бесконечно скучен и уныл во всех своих проявлениях – вечное желание «вкусить плода и быть яко бози», выражающееся в пошлом и подлом обезьянничании.

Стремясь занять роль мирового «демоса», под властью которого якобы должны существовать рабы-«гои», иудейство не может не вести смертельной борьбы с христианством. Борьба эта, ранее принимавшая зачастую и форму физических расправ, в настоящее время изменила свои формы и соответствует новому уровню управления людьми, на который вышла современная демократия. Финансы и медиакратия (контроль над «хлебом» и контроль над «зрелищами») – основные инструменты современного господства человека над человеком. Собственно, как и 2000 лет назад. И, вполне естественно, что именно эти сферы стали объектом преимущественных притязаний иудейства.

Однако, иудейство прекрасно понимает, что не может себя чувствовать спокойно и уверенно до тех пор, пока христианство не будет окончательно задушено (а этому не бывать) или, по крайней мере, не маргинализировано предельно. Поэтому в отношении христианства современная иудейская политика сводится к следующим основным направлениям: распространение ересей, попытка вызвать расколы и, что очень важно, добиться отчуждения Церкви от национальных, гражданских и государственных институтов. Христианская нация, христианское государство – ночной кошмар иудейства.

Влияние иудейства на христианство многопланово и имеет давнюю историю – от античных ещё сект и ересей через средневековые ереси жидовствующих, к современному «иудохристианству» - «христианству» от Иуды. Основные антихристианские усилия в сфере политики направлены на размывание христианских стандартов в политической идеологии и практике ради упразднения самой идеи христианского единовластия – непреодолимого препятствия на пути иудейских политических чаяний. Любое цареборчество, отрицание христианского учения о Помазаннике, «христианско-демократические» проекты – суть порождение иудейства, влезающего в ограду Церкви. Любая пропаганда «либерализма», «демократии» в современных условиях с христианской точки зрения есть ни что иное, как современная модификация ереси жидовствующих.

Однако, жидовствование многопланово и может принимать не только псевдохристианские, но и вполне секулярные формы, наряжаясь в самые разнообразные, самые экзотические костюмы, но сохраняя при этом самую свою суть.

Любой «нацизм», если под ним понимать деление человечества на якобы привилегированных по своей природе «избранных» и остальных – якобы по природе «нелюдей», есть калька с иудейства, своего рода желание «стать евреями». Это не значит, что иной, здоровый национализм невозможен. Возможен. Но здоровый национализм строится на любви к своему, вполне сочетающейся с уважением к чужому, которому не отказывается в «человечности», то есть в сущностной, природной равноправности перед лицом Бога, как равноправны по своей природе (но не по духу) перед Богом все люди, вся тварь. При этом чужое ни в коей мере не принимается как своё, и может, и должно быть воспринято враждебно, но рационально враждебно – постольку, поскольку это чужое угрожает своему. Напротив, национализм «иудейского толка» есть от начала и до конца не любовь к своему (более того, он вполне может сочетаться с болезненным самоотвращением, черты которого вполне просматриваются в глубине иудейской психологии), а иррациональная, метафизическая ненависть ко всему чужому, стремление самоутвердиться через отрицание и разрушение чужого. На ненависти к чужому строится ни более, ни менее, как самоидентичность такого националиста «иудейского толка», подобно тому как пустое и бесплодное иудейство всё от начала и до конца построено на ненависти ко Христу и христианству. Таков, к примеру, «украинский национализм», таковы в последнее время новоявленные «национализмы» многих пост-советских народцев, строящих свою убогую самоидентичность на ненависти к русским – за неимением собственной содержательности.

            В России же наиболее последовательный «иудействующий национализм» характерен для современных околополитических течений неоязыческого толка. Самоидентичность новоявленного псевдорусского неоязычества строится не столько даже на ненависти к чужому, сколько на ненависти ко всему исторически-русскому и, прежде всего, православному, являя этим (через самопредательство, выраженное в предательстве своих «закона и пророков») генетическое родство неоязычества с иудаизмом. Ради активного отгораживания от всего ненавистного ему, неоязычник легко готов жертвовать абсолютно всем, заработанным русскими потом и кровью. Полная оторванность от живой, а не выдуманной традиции предков, радикальный антитрадиционализм, прикрывающийся псевдотрадиционализмом – общие черты неоязычества и иудаизма. При этом неоязычник – всегда последовательный демократ и плюралист, адепт доктрины «выборности истины», он готов уважать и признавать любые другие права любых других народов, он готов осудить «русский империализм» и сдать все исторические завоевания русских ради убогого, бесплодного изоляционизма. В этой последней черте кроется существенное расхождение между иудаизмом и псевдорусским неоязычеством: иудаизм – религия претендентов на роль демоса, неоязычество – идейный удел рабов. Ибо рабом в демократическом мире является не тот, кто добровольно готов подчиняться – таких мало, а тот, кто не готов доминировать, завоёвывая это право в непрерывной борьбе.

Таким образом, приходится признать, что современное псевдорусское неоязычество суть наиболее злокачественная духовно-умственная болезнь жидовствующей либеральной интеллигенции, крайне выгодная врагам русского народа, наиболее опасная форма русофобии, ибо она рядится в псевдорусские одежды.

            Иудействующий национализм иного рода, более «умеренный», строится на равнодушии к своему, сопровождаемом завистью к чужому. «Пусть русские станут евреями» - основное желание «националиста» такого рода. Иными словами, он, в отличие от изоляционистов-неоязычников, понимает рабский характер их идеологии и не приемлет роли раба, но мечтает о доминировании русских над другими народами наподобие демоса «избранных» – над «гоями».

Основной посыл такого умеренно-иудействующего «национализма» – стать иудой, иродом, плохишом, преодолев естественное отвращение, пойти по пути предательства веры предков, если это «выгодно», влиться в «постхристианский»(«иудо-христианский», то есть иудействующий, жидовствующий) западный мир, являющийся предметом иррационального культа, отказаться от собственного достоинства и первородства во Христе ради чечевичной похлёбки временно комфортной западной жизни. Этот путь представляется такого рода горе-«националистам» неким «путём успешной нации».

Это сложная, насквозь противоречивая деформация сознания: хочу быть рабовладельцем, но без рабов (антимигрантский пафос, соединенный с чаяниями жизни по «европейским стандартам»), хочу остаться русским, но быть во всём как еврей, чеченец, эстонец и т.п. (призывы усваивать социальные практики и психологию мелких исторически незначительных и малоуспешных народов, а зачастую и просто уголовных «этнических» банд и отрицание исторических, традиционных форм общественной и политической организации русских, называемые почему-то «русским национализмом»).

            И, разумеется, демократические чаяния – куда ж без них-то.

            Такого рода «национализм» строится на двух существенных заблуждениях:

            Во-первых, на неверном понимании, что такое нация, ибо только плачевные заблуждения в этом вопросе могут сделать предметом «национальной зависти» группировки уголовного сброда, вся «успешность» которых базируется на коррумпированности и беззаконии, царящих при современной россиянской демократии. Никогда «этнические» уголовные и полууголовные сообщества не были нациями, но всегда лишь анти-нациями, паразитарными наростами на теле слабой нации. История знает множество подобных примеров.

            Симпатия к вышеуказанным сообществам вскрывает родство такого рода иудействующего «национализма» с одной из форм интеллектуального гетто, в которое современный либерально-демократический глобализм пытается загнать любую сколько-нибудь независимую от «мейнстрима» мысль. Это гетто этакого «меньшинства», домогающегося привилегий. А любое подобное «меньшинство» в современных условиях – союзник глобального демоса и враг национального государства.

            Во-вторых, иудействующий «националист» исходит из безумной посылки типа: «Чтобы быть успешным, надо быть плохим и злым». Причём, зачастую само существо человека, его совесть противится этой посылке. Такого рода тотальный пессимизм, помимо того, что он ложен в своей основе, только угнетает русского человека, лишает его желания жить, ибо русскому зло противно органически.

Зло, иной раз кажущееся крайне «эффективным» в краткосрочной перспективе, никогда не бывает «выгодным» в любых отношениях с точки зрения перспективы сколь-нибудь долгосрочной. Промысел Божий не даёт свершиться тайне беззакония «здесь и сейчас», направляет злобу мiра на её же голову, в результате чего зло всегда сжирает само себя. Где они - великие и успешные в прошлом нации, пришедшие к отрицанию своей традиционной этики, предавшие веру предков? Нету их, сгинули аки обры. Только на некоторое время в конце человеческой истории будет попущено властвовать злу – но время это будет коротко.

            В итоге, приходится признать, что любой «русский национализм», построенный на восхищении Западом и разного рода преступными сообществами, не является даже национализмом вообще, не то что русским. Основной порок такого рода «национализма» - его ценностное единение с иудейством, принятие чуждых русским и характерных для иудейства мировоззренческих и этических установок. Это интеллектуально-нравственное рабство. И, что и говорить, такого рода «националистам» также уготован удел рабов в глобально строящемся тоталитарном человейнике.

            Чем отличается от любых форм иудействующего «национализма» его противоположность – здоровый, православный русский национализм? Вот чем: при том, что он построен на любви ко всему русскому и, что при этом естественно, на ненависти ко всему тому чужому, которое враждебно своему, русскому, русский православный национализм не стремится к уничтожению чужого или к доминированию над ним как к самоцели, призванной удовлетворять национальные прихоти. Напротив, по сути русские хотят, чтобы в итоге все в мире «стали русскими» через включение в Pax Russica – справедливый миропорядок, построенный на русских православных ценностях. При этом не надо путать сие с «интернационализмом». Никакого «равноправия народов», никакого «мультикультурализма» и «толерантности» православный национализм не подразумевает, ибо не может быть ни равенства, ни братства, ни общения между Христом и Велиаром, между служителем Господу и служителем мамонне.

Национализм – непременное условие любви к Богу.  «Аще кто речет, яко люблю Бога, а брата своего ненавидит, ложь есть: ибо не любяй брата своей, его же видя, Бога, его же не видя, како может любити? И сию заповедь имамы от Бога, да любяй Бога любит и брата своего». Если верно, что любовь к ближнему есть непременное условие любви к Богу, то не менее верно, что лишь любящий свой народ может любить и Бога неложно. Не любишь своих ближних, не любишь свою семью, не любишь свой народ – ты не любишь и Бога, сколько бы ты ни лгал об этом.

Русский православный национализм строится на убеждённости в богоизбранности православного русского народа. Но русская богоизбранность, будучи истинной, есть полная противоположность ложной «богоизбранности» иудейства. Православная богоизбранность есть не право на доминирование, порабощение и эксплуатацию инородцев во имя своих похотей и желаний, но обязанность, особая миссия по свидетельствованию миру о Христе до последних времён, это обязанность сражаться, воинствовать за Христа. И отношение к инородцам в православном национализме есть не отношение к нелюдям-скотам, подлежащим угнетению, а отношение к заблудшим и неразумным братьям. Такое отношение не предполагает никакого «равенства», но напротив – предполагает власть и право русских на принуждение заблудших к принятию русского православного миропорядка, Pax Romana Tertia – благой, высшей формы земного устройства. И это есть благо как для русских, так и для самих принуждаемых.

Если русским чего и не хватает для жёсткости и требовательности к себе и к другим, для решимости умирать и, ещё важнее, для решимости убивать – так это уверенности в своей вечной, метафизической правоте, в своей Русской Правде. Русский человек так устроен, что он никогда не станет с чистой совестью умирать и убивать просто ради своего доминирования над другими людьми, над себе подобными, но только ради высшей, религиозной цели, Правды. Ибо Правду русский всегда ценил и ценит выше жизни и смерти – как своей, так и чужой. Именно поэтому русские – народ действительно уникальный, воистину богоизбранный, лучший народ на Земле. В этом смысле русский народ представляет собой полную противоположность иудейству и, смею верить, именно русскому народу, русскому национальному государству вверена задача последнего удерживающего мир от сползания в тоталитарный антихристианский хаос.

Ф) ДЕМОКРАТИЯ И ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА

Завершая разговор о духовном смысле демократии и судьбе современного мира, подробнее скажу о том, как воспринимается современная ситуация в мире с точки зрения православного эсхатологического вероучения. Ранее я говорил, что современная демократия западного типа – современная нео-античность – безусловно падёт, и на смену ей придёт цивилизация единобожия и единовластия. Однако, вот в чём вопрос: что это будет за цивилизация? Тут есть альтернатива: либо это будет тираническое глобальное царство антихриста и, соответственно, «единобожием» такой цивилизации будет прямой сатанизм, либо история человечества (которая в итоге неизбежно придёт к вышеописанному земному концу) продлится ещё какое-то время – для этого в мире должна существовать великая мировая держава, основанная на принципах, прямо противоположных принципам антихриста. То есть – единобожие, но истинное, и единовластие, порождаемое ни чем иным, как истинным единобожием. Иными словами, речь идёт о Православном Самодержавии, удерживающем тайну беззакония.

Таким образом, в православном вероучении история наделена свойством принципиальной временной непредрешённости при наличии в то же самое время окончательной, но вневременной предрешённости, то есть предрешённости, которая имеется только у Бога, и более ни у кого (Всеведущему Богу известно как полная предрешённость то, что для нас является полной непредрешённостью).

Дело в том, что в истории вообще, а в истории последних времён в особенности решается вопрос о том, осталось ли в мировом Содоме то количество праведников, которое позволит долготерпению Божию покрывать всю мерзость, которая царит в нём. Не стоит надеяться на бесконечность Божьего долготерпения, потому как праведных Своих Бог и в Содоме не оставит, а вот какой смысл Богу далее терпеть бесконечное поругание Своего Образа в человеке, если при этом не только пытающихся, но и просто желающих войти в Царство Божие уже не находится, когда, несмотря на то, что Врата открыты, никто не только не толцется в них, но отвернулись, повернулись к ним спиной и осыпают бранью и насмешками того, кто отваживается хотя бы мельком взглянуть на эти Врата? Поистине, если древле жена Лотова была наказана за один взгляд на Содом, то современный Содом напротив – не прощает ни одного взгляда, устремлённого горе!

В связи с вышесказанным, духовная сущность современной либеральной демократии определяется вот какой её задачей: она является способом приготовления прихода антихриста. Ибо людей необходимо через этот строй довести до совершенно скотского состояния для того, чтобы они были готовы принять скотскую власть антихриста. Соответственно, либеральная демократия сплошь и рядом превращается во власть всего множества предтеч, провозвестников и приготовителей прихода антихриста. А в духовном плане демократия есть многобесие - владычество сонмищ бесов, демонократия. Почему же демократия сделалась таким игралищем бесов и возбуждаемых ими страстей? По той причине, что демократия осуществляется в ситуации богооставленности, когда люди оставляют Бога, и Бог не нарушает человеческого дара свободы воли и не препятствует людям жить так, как они того восхотели. В русском языке есть выражение, используемое часто нынче чуть ли не в шуточном ключе, но на самом деле страшное по своему смыслу – «забытый Богом». Богом, который в принципе ничего не забывает, кроме раскаянных, оставленных грехов! Так остро переданы безнадёжность и сиротство богооставленности, ведь «забытые Богом» – это те, кому на Страшном Суде Спаситель скажет: «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие.»

Богооставленность же происходит ни по чему другому, как потому, что люди, по выражению русских летописей, «захотели сами собой володети», отринули власть Бога, и самих себя возомнили источником всяческой власти (а это ведь и есть основной «догмат» демократии). Мы же добавим, что эта ситуация характеризуется принятием антихристианской идеи о выборности истины, о возможности «альтернативных истин», о необходимости обеспечить каждому некое право на реализацию его отдельной «истины», иными словами – декларация свободы, эмансипации от любых норм и запретов и высшей ценности желаний и страстей, в том числе и прежде всего – самых греховных. Вот в обличье этих «истин» и рядятся многоразличные бесы, которые меж собой, однако, едины в одном – в ненависти к Православию.

Главное, что должен понимать христианин в отношении последних времён, это то, что, строго говоря, последние времена длятся уже 2000 лет, а для каждого христианина его время жизни является последним. Апостолы и святые древности жили в последние времена, и прекрасно это понимали. И мы живём в те же самые последние времена, последние – последующие за Пришествием Спасителя. Не стоит думать, что мы находимся в некоем уникальном положении, оправдывающем отказ от всякого христианского делания в том числе и на политической ниве. Отказ от обычного христианского делания под предлогом «бесполезности» его в контексте последних времён – суть проявление духовной лености и род приспособленчества к антихристианской действительности. Кому уподобляется современный христианин, отрекающийся от несения своего креста там, где промыслил ему Господь? Он уподобляется воину, бегущему с поля битвы. Он уподобляется ленивому и лукавому рабу, Суд Спасителя над которым будет строг. Воистину, храбрость и мужество есть главные добродетели христианина последних времён: «кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережёт её».

Антихристианская сущность современной демократии не отменяет возможности христианского политического служения, в том числе и властного, но напротив – настоятельно требует такого служения. Чем лучше мы, слабые и ленивые современные христиане, великих святых и мучеников древности, не отвергавших служения языческому кесарю? Ничем. Так чем же мы оправдаем своё небрежение в делах государственных? Тем ли, что нынешнее демократическое государство оказалось игрушкой антихристианских сил? Но не с нашей ли помощью? С нашей. И нам нести за это ответственность перед Богом. Отвергать государственное и общественное христианское служение во времена ига – значит отвергать путь Александра Невского, Сергия Радонежского, митрополитов Петра и Алексия Московских и многих других великих святых. Другой вопрос, что пути этого служения в настоящие времена должны быть иными, исходящими из современного положения вещей и расклада сил. Какими – большой и сложный вопрос, здесь нет места для его разбора.

___________________

С) РОССИЯ НА ПЕРЕПУТЬЕ МЕЖДУ ЕДИНОВЛАСТИЕМ И ДЕМОКРАТИЕЙ

Необходимо коснуться также вопроса о духовном смысле иной, не демократической политической системы, об источнике иной, не демократической власти. Непосредственно о сути такой системы мы поговорим позднее. А подойти к этому вопросу удобно через иллюстрацию борьбы двух противоположных форм власти на недавних примерах. И самая показательная иллюстрация – судьба России в XX веке.

С одной стороны, очень трудно сомневаться в духовной сущности тех, кто в течение длительного времени готовил революционные процессы в мире и в России. Это были представители вышеупомянутого демоса нового типа, борющегося за власть над рабами через контроль над их сознанием методом убеждения массы рабов в том, что они, рабы, реально являются властью, но для её осуществления необходимо принять ряд условий, первым и главным из которых было требование отказа от христианского мировоззрения - активный, богоборческий отказ. Таким образом, духовный облик этих людей понятен.

С другой стороны, совершенно очевидно, что Россия в XX веке менялась, а никоим образом не оставалась в том состоянии, в которое ее привёл 1917 год непосредственно. В последующие годы мы видим борьбу представителей двух группировок, даже не так – двух духовных направлений внутри победившего большевистского демоса: революционно-демократического, космополитического, «кочевнического» интернационала, персонифицируемого, прежде всего, Троцким, и выдвинувшейся элитой нового «сталинского» типа, которая уловила, почувствовала  национальные свойства русского народа, осознала сущностные черты русского понимания власти и, если не вступила с этими свойствами в союз, то, по крайней мере, пошла с ними на компромисс и смогла их использовать. А природа власти, как она понимается русским народом, совершенно несовместима с ранее обрисованной демократической доктриной, потому как русская нация, сформировавшаяся как нация православная, исконно и истинно христианская, не приемлет языческих выборных «истин», но утверждает Истину одну, сущую и неизменную, образом, подобием и проводником которой на земле и призвана быть государственная власть.

Таким образом, вся советская история складывалась в условиях борьбы двух типов демоса: демоса троцкистско-большевистского, либерально-демократического с одной стороны и демоса сталинского, в значительной степени анти-демократического, национально-ориентированного и тяготеющего к идеям единовластия и сословно-служилой государственной организации, с другой стороны. В 30-е – 50-е годы демос сталинского типа взял временный верх над соперником. Однако, его победа не была твёрдой и окончательной: даже самые что ни на есть сталинские времена характеризуются довольно явственной противоречивостью и внутренней борьбой.

Приведу мысль, которая не моя (автор «Юджин» - iraqwar, polemics), но которая мне представляется очень ценной и верной. Официальная советская историография датирует окончание Гражданской войны в России 1921-22 годами. Есть мнение, что Гражданская война была завершена лишь в конце 30-х годов – просто она перешла в иную, «холодную» фазу, а главное противостояние в ней переместилось «внутрь», в среду взявшего власть большевистского демоса, причем сталинский тезис о «нарастании классовой борьбы по мере приближения к социализму» достаточно адекватно отражает напряжённость происходившей схватки.

Безусловно, финальное, пост-советское поражение демоса сталинского типа и победа его соперника, одержанная, условно говоря, в 1991 году, были вызваны, прежде всего, непоследовательностью, межеумочностью политической ориентации и сущностной противоречивостью идеологической базы демоса сталинского типа. Данный демос не смог окончательно порвать с той идейной почвой, на которой он изначально вырос, не смог последовательно и бесповоротно трансформироваться из собственно демоса в национальную служилую элиту. Да, безусловно, либеральная, революционно-демократическая почва была сталинским демосом весьма специфически возделана: идеи «демократии», «свободы», «равенства» и т.п. были жёстко структурированы в рамках сталинской идеологии, которая в логике своей структуры была скорее квази-монотеистической и квази-монархической, чем либеральной и демократической. Иными словами, из языческой в своей основе революционно-демократической идеологии был в значительной мере вытравлен языческий дух и заменен псевдо-единобожием.  Однако, такое псевдо-единобожие по своей сути было чем-то вроде государственно-языческого эксперимента Владимира Святого, который в своё время предпринял попытку «суммировать» и структурировать конгломерат языческих культов восточных славян, сведя их к некоему единому культу. Такие попытки рано или поздно обречены на провал. Провал сталинской попытки, собственно говоря, наступил сразу же после его смерти. А если иметь в виду версию убийства Сталина (а в истории часто бывает так, что трудно поддающаяся верификации достоверность того или иного события имеет гораздо меньше значения, чем сама возможность такого события, вероятностная логика такого события, отражающая расклад действующих сил истории), то приходится признать, что уже в поздне-сталинские времена подавляемый им тип революционного демоса сумел подготовить реванш.

В конечном итоге, после определённой разведки и подготовки, этот тип демоса победил, ныне властвует, а все попытки вроде связываемых с личностью Путина, порой называемые «нео-сталинскими», даже если допустить, что они предпринимаются абсолютно искренне, несравненно менее успешны, чем сталинская, потому как полное идеологическое господство либерально-демократического демоса нового типа, являющееся базисом и главным условием власти данного демоса, никак не демонополизируется и не ущемляется. Ведь сталинское господство – это, прежде всего, господство сталинской пропаганды, сталинской агитации во всех сферах жизни – на радио, в кино, в школе, в трудовых коллективах и т.д. и т.д. и т.д. Сейчас же ничего подобного не происходит. Очевидным минусом современной власти является не столько нежелание взять под свой контроль информационное поле (контроль этот как раз худо-бедно берется, но специфический – чисто «отрицательный», либерально-демократический по своей природе, то есть через игру на понижение, а именно: он осуществляется в основном с помощью зачистки медийного поля, недопущения на него чего-либо, что звучит хотя бы малость поубедительнее, чем официальная пропаганда, а поскольку официальная пропаганда неспособна выдавить из себя ничего внятного, зачистка неизбежно ширится), сколько очевидная идеологическая «стерильность» и импотенция властной пропаганды. В чём же дело? Почему нынешняя власть неспособна быть идейной властью? А потому, что если даже и предположить в недрах нынешней власти некоторые потуги к неосталинским попыткам, то эти потуги, хотя и популярны в народе, в то же время, совершенно несерьёзны, вялы и никогда не доводятся до своего логического конца, до какого-либо реального результата, ибо рассчитаны лишь на медийный, балаганный эффект. А следовательно – они направлены лишь на эксплуатацию ожиданий народа, которые очень дозировано подпитываются разного рода «пиар»-мероприятиями и информационными вбросами.

В итоге нельзя не признать, что современное российское государство представляет собой в целом либерально-демократическую политическую систему, хотя и находящуюся в специфических условиях существования. Эти специфические условия порождены тем, что либерально-демократический россиянский демос вынужден властвовать  в ситуации, когда под его властью находятся «негодные рабы», «неподходящий народ». И этим «неподходящим народом» является живой, ещё живой русский православный народ – народ, которому Богом уготована особая стезя и особое назначение в мировой истории. Об этом догадываются в искушённом в вопросах государственной политики Китае, этого смутно боятся в мусульманском мире, об этом беспрестанно тревожатся в богатой слабой Европе и об этом с зубовным скрежетом, с исступлённой яростью и холодным страхом думают приготовители царства антихриста, строители «третьего храма».

В связи с этим либеральный россиянский демос, стремящийся к «западным стандартам» и по своему не столько даже национальному составу, сколько по духу, нерусский или прямо антирусский, вынужден, с одной стороны, стремиться к активному вливанию в глобальную элиту, которая только и способна дать некие гарантии дальнейшего существования  этого россиянского демоса в комфортных условиях, а с другой стороны – лицедействовать и притворяться в доску своим внутри самой России, ибо процесс тотального оболванивания народа (каковое является единственной надёжной гарантией власти всякого современного информационно-медиакратического демоса), помноженный на депопуляцию, ещё не привёл к желаемому ими результату, но напротив – ему, этому процессу, имеется серьёзное противодействие в народе. В связи с этим, надежды на «замещающую миграцию» вполне естественны для россиянского демоса – многоязычным и внутренне конфликтным вавилоном несравненно проще управлять, чем осознающим себя как единство и знающим свои ценности народом. Это и классическое «разделяй и властвуй», проявляющееся в непрерывном и упорном курсе разделения русского народа на «красных и белых», на нищих и богатых и т.д., это и особая, единственная в своём роде ненависть иудейства к последней неприступной пока крепости Православия.

Политические изменения в путинской России связаны ни с чем иным, как с попыткой сильной группировки россиянской элиты повысить свои ставки в торге с глобальной олигархией об условиях вхождения россиянского демоса в мировую элиту. Попытка эта была задумана как «демонстрация силы», даже как некая умеренная угроза и шантаж в виде пугающего «призрака СССР», который ходит не только по Европе, но ещё много где – об СССР помнят в мире. Поэтому бутафория путинской внутренней политики и состоит из неких мутных полусоветско-полуимперских декораций, вызывающих неуёмные восторги купившихся на эту виртуальную реальность политики Путина. Понимая всю эту виртуальность, понимая реальную слабость власти россиянского демоса над народом, Запад ничуть не пугается, а упорно намекает россиянскому демосу на его слабость, непрерывно бубня о «недостаточной демократии в России», о «нарушениях прав человека» и т.д.  Народу-то русскому плевать – он понимает цену всей этой демагогии. Но элита россиянская чует сигнал верно – она прекрасно знает, что западные элиты верят во всю эту демократическую болтовню не более, чем она сама, но, подчиняясь правилам этой чужой игры, осознаёт, что билет на вхождение в глобальную элиту ей продадут лишь тогда, когда население РФ будет доведено до состояния, позволяющего безопасно, уверенно и «без эксцессов» им управлять. Запрошенная цена «конвергенции» в глобальный мир – убийство русского народа. Поэтому при всех имперско-патриотических, квази-консервативных путинских декорациях процесс дальнейшего разделения народа, оболванивания масс, «либерализации» всего и вся, «толерантности» и борьбы с любым активным, самобытным и неподконтрольным общественно-политическим движением в форме «борьбы с экстремизмом» не только не был приостановлен, но достиг гораздо большего размаха, чем в пресловутые 90-е, когда демшизовый либерализм хоть и захватил многих, но был временным, наносным и непрочным поветрием, а на низовом, массовом социальном уровне народ ещё был по сути советским. Сейчас же вырастают поколения, впитывающие уже не демшизовые митинговые лозунги и плакаты, каковые были не столько собственно либерализмом, сколько своеобразным необольшевизмом наоборот, а пропитанное чуждыми культурными кодами, вкрадчивой русофобией и тотальным нравственным нигилизмом культурное поле. Вот в чём реальное преступление власти, а не в повышении квартплаты или введении ИНН.

Описанной реальностью и порождена современная конфигурация путинской элиты: она разделена не на бутафорские политические партии типа ЕР, СР и прочих, она разделена на группировки более склонных к «демократической конвергенции», ориентированных на вхождение в глобальный демос любой для народа ценой «(условно) либералов» и более склонных к поддержанию самостоятельного государственного режима «(условно) силовиков». Любой современный демократический президент России, кем бы он ни был лично, будет вынужден в данной ситуации лавировать между интересами этих двух группировок демоса. Это и есть демократия, так она и работает – власть принадлежит демосу, и именно политическая борьба внутри его группировок порождает повороты государственной политики, а отнюдь не «воля народа».

Крыло «силовиков» склонно обращаться к «патриотической риторике», играя на массовых настроениях, привлекать к себе для мелких услуг разного рода «патриотических оппозиционеров», оплачивая их услуги не столько материально, сколько символически – «статусом приближённости». «Силовики» пытаются быть некой доморощенной копией вашингтонских «ястребов», нацелены на занятие аналогичной политической «ниши». Но при этом они безусловно остаются членами современного россиянского демоса и поэтому ни в малейшей степени не склонны менять саму политическую систему, а лишь борются за «место под солнцем» в этой системе. Поэтому глупо ждать от них каких-то принципиальных изменений в стране. «Идеалы демократии» для них неколебимы, лишь в страшном сне им мерещится призрак военно-служилого государства.

Крыло «либералов» нынче поступает в полном соответствии с самыми наипрогрессивнейшими западными рецептами: оно не столько обращается к каким-либо ожиданиям «электората», сколько упорно и последовательно работает над его, «электората» качеством интеллекта и нравственности. Работает в минус, разумеется. Ибо только полностью оскотиненых людей можно загнать в концлагерь либеральной демократии и убедить их при этом, что они теперь свободны, как никогда. Именно под патронажем «либералов» генерируется тот вал информационного мусора и подслащённых нечистот «от самой природы», что захлёстывает сегодня практически весь мир в целом и Россию в особенности. В этом смысле «либералы» бесспорно «прогрессивнее» «силовиков», они являются двигателем народоубийства как условия «демократической конвергенции», и посему к ним более благоволит Запад.

Путинская политическая идея состоит в балансировании власти между вышеописанными двумя группировками демоса, что задумано выполнить путём плавного запуска политических качелей «либералы – государственники – либералы - государственники», то есть копирования американской «двухпартийной системы». Отличие от США заключается в том, что попытки оформления этих качелей в виде парламентской борьбы политических партий не удались. Связано это с тем, что склонность русского народа к идеократическому единовластию не приемлет системы «двух правд», русский народ не желает раскалываться на две группировки, готовые служить двум ложным полюсам ложной политической альтернативы, проигрышной для русского народа при любом раскладе. Поэтому обе группировки демоса цепляются обеими руками за «партию власти», и грызня между ними происходит внутри неё. Даже отстроенная по той же (псевдо)альтернативной схеме интрига «преемничества» (каковая сама по себе является уникальной в своём роде особенностью российской политической системы) не достигла желаемого эффекта: раскол народа не произошёл, народ просто предоставил возможность власти провести то политическое решение, какое ей заблагорассудится, ничуть не сомневаясь в безальтернативности «выбора».

Я глубоко убеждён в том, что русский народ прекрасно понимает всё происходящее, ибо русские обладают сильнейшим, уникальным «государственным инстинктом». Поэтому русским не надо ничего «объяснять», ничему «учить». Кажущееся бездействие русских есть своего рода действие, напряжённая работа. Отказ от выбора в условиях отсутствия выбора есть тоже вполне осознанный выбор. Это действительно свободный выбор, в отличие от рабского «выбора» либерального концлагеря – между плохим и очень плохим тюремщиком: именно к этому псевдовыбору, суррогату реального исторического политического выбора, усиленно пытается склонить русский народ правящий россиянский демос. Нельзя сказать, что эта попытка совсем безуспешна. Однако, антирусский демос никак пока не может добиться отмирания важнейших русских интеллектуально-нравственных принципов и качеств: русские, даже отступивши от веры отцов, почти инстинктивно придерживаются принципа неучастия в делах тьмы, и, несмотря на массированную, беспрецедентную кампанию их опускания и дебилизации, демонстрируют широту, свободу и глубину мысли. А эти принципы и качества являются непреодолимым препятствием на пути к установлению в России «истинной, подлинной» либеральной демократии, то есть такой, при которой рабы не только беспрекословно послушны правящему демосу, но ещё и «радуются», довольны своим скотским положением и неспособны даже помыслить о чём-то ином. Нет, русские как бы говорят властвующим над ними: «То, что делаете вы – делаете вы, но не мы. Мы подчиняемся вашему произволу, но скорбим о своей слабости и ищем силы. И верим, что обретём её. По вере нашей да будет нам. Сегодня творите, что творите, а завтра – посмотрим».

По сути, русский народ сейчас находится в положении, в котором ему уже приходилось бывать – русский народ находится под игом. Этот очевидный, банальный факт следует принять к сведению и от него отталкиваться. От средневекового современное иго отличается тем, что оно покоится, прежде всего, не на вооружённой силе, не на грабежах и набегах, а на идеологическом, медиакратическом и, самое главное, духовно-интеллектуальном рабстве. «Демократы» всех рангов и мастей за последние несколько столетий сумели внушить русским набор ложных понятий и псевдоценностей, диссонирующих с исконными ценностями и понятиями православного русского народа. Собственно, «демократия» и есть одна из этих псевдоценностей, затуманивающих и одурманивающих здоровое и трезвое русское политическое сознание. В результате русский народ оказался в ситуации, когда окружающие его предметы и явления названы ложными именами. Русский человек в глубине души чует их истинный смысл и значение, но, опираясь на аппарат навязанных поддельных слов и имён, оказывается сбитым с толку, не может отстроить правильную коммуникацию с другими окружающими его русскими людьми. Посему главнейшей и первоочередной русской задачей является «исправление имён», возврат к исконному, выработанному мудростью предков пониманию окружающего мира и места в нём русского народа.

Т) ИСТОРИКО-СРАВНИТЕЛЬНАЯ ЭСХАТОЛОГИЯ

Есть одна общая исторически известная тенденция, по которой можно ориентироваться, что происходит сегодня в мире. Наиболее нагляден тут пример эпохи античности, её конца. На самом деле, тот «глобализм», который сейчас поднимается на щит определенными силами, и приметы которого усматриваются в современном мире, ничуть не нов. В своё время уже существовал античный глобализм, скрепленный Римской империей, а ранее подготовленный эпохой Александра Македонского. Тот факт, что античный глобализм не распространялся на весь глобус – на Китай, Индию, значительную часть Африки, Америку и т.п. – ничего принципиально не меняет, ибо родовые черты глобализма более-менее одинаковы в пределах всякой достаточно замкнутой ойкумены независимо от её размеров. Народы Средиземноморья времён античности как раз и составляли своего рода замкнутую ойкумену, контакты которой с иными цивилизациями были настолько слабы, что мало выделялись на фоне окружающих природных ландшафтов. Ландшафты же эти мыслились как материк, громоздящийся вокруг Средиземного моря и омываемый у «края земли» Мировым Океаном, олицетворением Хаоса. Края земли если и заселены какими-либо существами, то наполовину – зверушками-варварами, наполовину – мифическими зверушками: ехиднами, кентаврами, горгонами и проч. Такое античное мировосприятие было ни чем иным, как мини-моделью евро-атлантического мировосприятия белых колонизаторов Нового времени: место и значение Средиземного моря заняла Атлантика, место благородной ойкумены заняла Европа, а позднее также и «новая Европа» в Новом Свете, представления о зверушках, проживающих на дальнем западе, дальнем востоке и юге, и о способах их эксплуатации расширились. И история пошла по второму кругу: раздробленная старушка-Европа надорвалась своими внутренними противоречиями наподобие раздробленной старушке-Элладе, и на сцену выступил мало самобытный, но скорее синтетический её наследник, новый Рим – США, пытающийся нынче натянуть на всю ойкумену, на которую распространяется его экспансия, демо-кратическую модель – модель доминирования одних народов – «народов демоса» («золотой миллиард») - на другие народы – «народы-рабы».

(Взаимоотношения Европы и США подчас до странного схожи с взаимоотношениями Эллады и Рима в деталях. К примеру, если вспомнить хорошо известный по «Энеиде» миф о происхождении латинян от Энея и его спутников, спасшихся из разбитой греками Трои, то очень соблазнительно увидеть здесь параллель с религиозными нонконформистами, силой выдавливавшимися из Европы в заморские колонии и составившими костяк североамериканских WASP-ов. Да и политическая география Древней Греции времен её расцвета неплохо накладывается на политическую географию Европы Нового времени: трудно не заметить определённой параллели между афино-спартанским и англосаксонско-континентальным дуализмами.)

Важно подчеркнуть, что «глобальность» современного «глобализма» столь же условна и столь же неравномерно структурирована, что и «глобальность» античности. Все преимущества и бонусы современного «глобализма» достаточно чётко географически локализованы – в странах «золотого миллиарда», в их заморских форпостах и факториях, к ним дозировано подпущены «alies» новых гегемонов и их начисто лишены противники нового мирового порядка – «варвары», или по-нынешнему «страны-изгои», малоразвитые страны «третьего мира». Наряду с комфортным глобалистским «раем» существуют огромные массы людей, выпихнутых за пределы этого пресловутого «глобализма» и существующих зачастую в условиях примитивного трайбализма, голода и чуть ли не каменного века. Сколь же абсурдна борьба против этого «несправедливого глобализма» под лозунгом «демократии»! Ведь и 2000 лет назад, и сейчас этот рабовладельческий миропорядок – плоть от плоти этой самой демократии, её политической логики, её духовных основ.

Античная демократия и античное язычество, античная педерастия и античный демографический кризис, античный ценностный релятивизм в философии и античный гедонизм, античный культ тела и спорта и античное «общество спектакля (театра)», античный «хлеб» и античные «зрелища» довершают картину современной «новой античности» – глобальной либеральной, демократической цивилизации. И чем более каждая из современных наций вовлечена в орбиту этой цивилизации, тем более на ней сказываются все те кризисные явления, которые в своё время были характерны для античного демократического, языческого, рабовладельческого полиса.

Как кончалась античность, всем известно. Также всем известно, что наступило вслед за античностью. Собственно, символическая грань между античностью и христианским средневековьем находится не там, где её принято ставить. Это не год падения Западной Римской империи – достаточно условная и случайная дата, а год издания Миланского (Медиоланского) эдикта Константина Великого. Это была та манифестация, которая обозначила перелом в ходе развития человеческого общества, открыла новую эпоху.

Античность пала вместе с её демократией и вместе с её язычеством. Есть основания полагать, что современная античность, претендующая на глобальность и, устами Фукуямы, на вечность и окончательность, с её язычеством-многобесием и с её демократической доктриной точно так же падёт. Вопрос, что же придёт на смену? А на смену придёт новая цивилизация, которая будет не демократической и не языческой. То есть, это будет цивилизация единобожия и порождаемого единобожием единовластия.

Каковы при этом шансы России? В принципе, у России, несмотря на всю её вовлеченность в эту современную нео-античную цивилизацию, испытывающую острый кризис, есть шанс повторить судьбу Византии, которая тоже «была Римом», но не только не «падоша» вместе с Римом первым, но к моменту этого падения фактически открывшая эпоху нового, второго Рима. В связи с этим в недавно разгоревшихся спорах о Византии нужно было думать и говорить совершенно о другом. Не о том, как Византия падала, ибо все аналогии между падающей Византией и современной Россией поверхностны и устремлены в прошлое. Общества, испытывающие кризис, независимо от того, на какой ступени развития они находятся, испытывают ряд вполне схожих явлений. Мы же сейчас должны думать совершенно о другом – о том, что позволило второму Риму пережить первый, мы должны сейчас, если мы хотим искать ответов на наши вопросы в судьбе Византии, думать отнюдь не о 13-15, а о 3-5 веках. Наши мысли должны быть устремлены в будущее, для чего требуется заглянуть дальше в прошлое.

            Завершая разговор о глобализме, следует указать на исчерпывающий источник, дающий нам всё необходимое знание о цене и результатах богоборческого глобализма. Я имею в виду известие Писания о первой в истории человечества попытке построения глобализма без Бога – о Вавилонской башне. Как древле, так и ныне глобальное демократическое башнестроительство имеет своим двигателем стремление людей к самообожению без Бога, богоборческий бунт. Ответом Господа на такое стремление всегда является разделение людей. В Вавилоне Господь разделил языки, уготовив каждому народу свой путь и сделав народы орудием Своего Промысла один по отношению к другому. Но к моменту Первого Пришествия Спасителя  безбожный глобализм, на этот раз античный, снова собрал под своей рукой множество стран и народов. Христос принёс разделение. Разделённый Христом, античный глобализм погиб. Однако, величайший смысл земной жизни, смерти и воскресения Христа состоит в том, что Христос принёс не только разделение между людьми, но главное - единение Бога с человеком. Христос воздвиг Единую Соборную Апостольскую Церковь, и Дух Святый, сошедший на Церковь и сделавший Апостолам внятным всякий язык, тем самым уврачевал рану вавилонскую, открыл всем народам путь в Царствие Небесное через Слово. Спаситель заложил Камень истинного «глобализма», «глобализма» в Боге – Вселенскую, Кафолическую Церковь. И как же поступило человечество? Как пёс, возвращающийся на свою блевотину, оно снова взялось за проклятые древние камни Вавилонской башни – уже на «новом техническом уровне». И что же – ждёт ли человечество единство на этом пути? Нет, не единство, но только разделение. И адепты, проводники и приготовители современного глобализма не только это хорошо понимают – они к этому стремятся. Концлагерь обезличенных и опущенных рабов под безраздельной властью демоса «избранных» - цель их стремлений. Но мы, православные христиане, прекрасно знаем, каков будет результат этой антихристовой тирании. Господь снова внесёт Своё разделение, но на сей раз уже окончательное: одни пойдут одесную, а другие ошую. Но произойдёт это в самые последние времена, когда во имя славы верных  сократятся дни те. Покуда же жив русский православный народ, тайна беззакония не может похитить безраздельную власть в мире. Можно с уверенностью сказать, что само дальнейшее продолжение земной истории человечества зависит от существования православного русского народа.

КУЛЬМИНАЦИЯ – РУССКИЙ ПРАВОСЛАВНЫЙ ВЗГЛЯД

П) О ДУХОВНОМ СМЫСЛЕ ДЕМОКРАТИИ

Духовным смыслом демократии, её глубинным и непременным идеологическим базисом является языческий тип мировоззрения. Совершенно не случайно демократические идеи завоевывали себе господство на Западе параллельно деградации, распаду и, в итоге – падению западно-христианской цивилизации, которую сейчас на Западе уже однозначно можно считать павшей. Не нужно заблуждаться на предмет духовного смысла нынешней так называемой «пост-христианской» цивилизации, которая гораздо более анти-христианская, чем любая исламская, буддийская и т.п. цивилизация. Завершённое предательство своей веры есть состояние гораздо более плачевное, чем непросвещённость светом истины. Если исламскую, буддийскую и т.п. цивилизации можно назвать а-христианскими, то так называемое «пост-христианское» общество несомненно является анти-христианским.

Что значит «духовный смысл» политической системы демократии, что значит «идеологический базис»? Это есть некое идейное, идеологическое единство народа, без которого нет и самого народа как политического субъекта, нет нации. Важно, что это единство зачастую есть единственная нить, связывающая воедино демос и рабов, без которой этот тандем разваливается, и демократическая политическая система либо трансформируется, либо прекращает своё существование. Что связывало в единый античный эллинский социум рабов и рабовладельцев? Только единая религия и единый язык: язык Гомера и верования предков. Именно на этом базисе и держался античный полис, в котором одна часть населения – явное меньшинство – обладало всей полнотой мыслимых в те времена прав и возможностей, а другая часть – явное большинство – подчас была доведена до состояния «говорящих орудий труда», почти вещей.

Нынче в мире всё точно так же. Единственное, что связывает современный демос и современных рабов в современных демократических системах – единая религия. Что это за религия? Это некое нео-язычество, по сути своей, если мы будем рассматривать его с христианских позиций, являющееся профетической и прозелитической религией антихриста – религией, приготавливающей его приход. Эта религия проповедуется с экранов, ей служат политики и дельцы, размер её «благодати» измеряется в денежных знаках. Ради неё люди отказываются от семей и близких, благодаря ей не рождаются или губятся в утробах дети, из вожделения к ней продаются в кредитное рабство. Именно поэтому та современная демократическая политическая система, которая в течение последних пятисот лет формировалась в так называемых странах «развитой западной демократии», всегда, начиная с момента первых же её шагов и побед была совершенно явно анти-христианской во всех своих проявлениях. И дело тут не в том, что демократическая власть своей деятельностью попирала определённые христианские каноны и шла вразрез с христианским вероучением. Таких моментов достаточно было и в истории христианских государств, и в истории церковной иерархии. Дело в том, что с победой демократических принципов христианство везде, повсеместно, фактически вступало в пору гонений. И тут дело даже не столько в откровенных, открытых антихристианских  гонениях, как в пору «великой французской революции», сколько в мягкой, постепенной, но упорной и последовательной секуляризации общества и маргинализации церкви, являющихся результатом политики, проводимой любым демократическим строем.

Западное христианство в этих условиях не нашло в себе сил открыто противустать этим гонениям, пошло на соглашательство, на «конкордат» с этой новой анти-христианской властью – со всеми вытекающими последствиями: христианство на Западе умерло. Как известно, свято место пусто не бывает, и вакантное место христианства на Западе заняло банальное бесослужение, сиречь служение человека своим похотям и страстям, поклонение им, возведение этих страстей в «права человека». Зря думают, что представители исламской цивилизации, протестуя против западного стиля жизни, против Европы и США как мировых гегемонов, протестуют против христианства. Иной раз это имеет форму протеста против христианства по той простой причине, что часто настроениями мусульман манипулируют представители западного анти-христианского, в значительной своей части иудейского демоса. На самом же деле протест настоящих мусульман против «западных ценностей» - это, в основном, протест против бесослужения, против мерзости идолопоклонничества.

Суть языческого мировоззрения заключается вот в чём: язычество утверждает выборность истины, возможность выбора истины «по вкусу», в пределе – право каждого на его отдельную истину. Соответственно, язычество отрицает существование единой, сущей Истины, которую необходимо обрести, и в которой призваны соединиться все люди. Язычество исходит из множественности, вариативности истин, в том числе и отрицающих друг друга. Язычник волен выбрать истину «по себе», иными словами – служить своему избранному бесу.

Именно это антихристианское, языческое мировосприятие в своем конечном итоге, в своем полном воплощении неизбежно приводит к выводу о необходимости обеспечения так называемых «прав меньшинств». В античном полисе это языческое мировосприятие не дошло до своей последней крайности. Были общеобязательные государственные культы, за несоблюдение которых можно было поплатиться и жизнью, и, в общем и целом, общественная жизнь человека была достаточно жёстко регламентирована. Однако, дело тут в том, что античность в принципе не имела взгляда на человека как на индивида, автономную личность. Человек не мыслился вне рода и полиса, и именно в лице рода и в лице полиса мы и имеем тех субъектов, которые в античные времена были вольны в выборе этой самой выборной истины, результатом чего была принципиальная полисная раздробленность античного демократического мира. При том, что, скажем, у членов соседних эллинских полисов было между собой несравнимо больше общего, чем у народов, входивших в обширные восточные империи того времени, принцип «что город – то норов» свято соблюдался и защищался, ибо был освящен языческим мировоззрением как таковым, диктовался его логикой.  Пример Рима – это пример полиса, пожелавшего подчинить себе всю известную ойкумену. Когда этот полис, вынужденный скреплять подчинённую ему империю не только истощающейся и перенапряженной военной силой, но и привлечением покорённых народов и племён рядом внутреннеполитических мер, направленных на постепенное предоставление покорённым гражданских и политических римских прав, то есть тогда, когда шаблон демократической полисной организации начали натягивать на всю империю, а римский квиритский культ занял всего лишь место «первого среди равных» в многообразии культов империи – в этот момент римская демократия начала трещать по всем швам, а от древнего латинского язычества под напором эллинистических и восточных культов вообще мало чего осталось. С этого момента Рим начал трансформироваться в политическую систему совершенно иного рода – в единовластие, основанное на единобожии, причём роль суррогата единобожия сначала пытался играть культ императора, а затем это место заняло истинное единобожие – христианство. Вообще, харизматические культы политических вождей поздней античности сыграли важную роль в разрушении языческо-демократического полисного уклада.  

Современное существование обширных государств демократического строя связано ни с чем иным, как с новым медиакратическим, информационным инструментом властвования, который при современном уровне возможностей обеспечения единого информационного поля на больших пространствах снимает тот технический ограничитель, через который не могла переступить античная демократия.  Однако, тут кроется некое противоречие, чреватое осложнениями и кризисами. С одной стороны, у современного демоса есть искушение во имя обеспечения прочности контроля над массами рабов ввести некое единобесие. С другой стороны, языческий в своей основе демократический строй не может явно и последовательно отказаться от принципа «каждый волен выбирать своего беса», от принципа выборности истины. В итоге, демос приходит к некоему «античному» компромиссу: существует и внедряется набор бесов, обязательных для поклонения, а во всем остальном выбор беса остается за каждым отдельным человеком. Современный набор «общеобязательных» бесов известен. Прежде всего, любой демократический режим ревностно требует поклонению культу самой демократии, против которого практически невозможно активно, публично идеологически бороться – такие попытки встречают мощный, немедленный и бескомпромиссный отпор со стороны всей системы демократической медиакратии. Однако, игра на понижение, игра в многобесие, то есть всё более последовательное снятие каких-либо социальных, идеологических, нравственных ограничителей, сдерживающих произвол страстей и похотей атомизированного индивида, неизбежно размывает и эти общеобязательные культы, призванные как скреплять единство демоса, так и обеспечивать управляемость массы рабов. Зачастую ситуация доходит до таких пределов, когда современному демосу приходится поддерживать эти общеобязательные культы чисто принудительными, насильственными мерами. И тут опять ловушка: дело в том, что в целях своей борьбы со старым военно-аристократическим демосом новый либерально-медиакратический демос настолько активно вдалбливал в головы рабам пацифистский миф о недопустимости какого-либо насилия, прежде всего – в области идеологии, что нынче применение даже минимальных насильственных мер против идеологического противника автоматически добавляет идеологических очков не применяющему насилие, а терпящему насилие. Именно поэтому современный правящий демос любые свои насильственные шаги в отношении своих идеологических противников пытается подкрепить массированной кампанией лживых обвинений, направленных на выставление насильником того, кто на самом деле терпит насилие с его стороны. Именно для этого и растиражированы в невероятных объёмах всевозможные манипулятивные обвинения типа «фашист», «антисемит», «экстремист», «расист», «террорист». Эту же цель преследует такой чрезвычайно распространенный грязный инструмент, как провокация.

Проблема многих форм сопротивления нынешней медиократической либеральной демократии, как то различных форм «антиглобализма», национально-освободительных, правых, националистических, религиозных движений заключается в том, что они в подавляющем большинстве своём непоследовательны, остаются в рамках того мифа, который задан их идеологическим противником – в рамках демократического мифа. Это делает их позиции легко уязвимыми. Это сводит весь их протестный пафос к «бунту на коленях». Это делает неизбежным их стратегическое поражение.

Так или иначе, в каких бы формах ни существовала демократия – в форме ли тотального ценностного релятивизма и либерализма, в форме ли тоталитарной авторитарной тирании – её духовная сущность остается неизменной, а поэтому определение демократии через её духовную сущность является наиболее полным и всеобъемлющим: ДЕМОКРАТИЯ ЕСТЬ ДЕМОНОКРАТИЯ. Было бы крайне интересно проследить глубинную этимологическую связь слов «демос» и «демон» - что-то подсказывает мне, что она есть. Но не в этом суть. Суть в понятии «демон», которое с античных времён и до наших дней несет в себе вполне определённый смысл. Нет, не «чёрт с рогами». Демон есть страстный дух, обуреваемый желаниями и похотями. Соответственно, демо(но)кратия – это политическая система, признающая источником верховной власти и высшим законом государства человеческие желания, страсти и похоти, «многомятежное человеческое хотение» не ограниченное ничем – никаким законом, стоящим выше этих человеческих страстей и желаний. Если источником верховной власти признается некая коллективная воля, воля большинства, которой должна подчиняться воля индивида – мы имеем перед собой образец коллективистской демократии, если воля отдельного индивида объявляется ценностью высшей, нежели воля большинства – образец либеральной демократии. Видов демократии много, имя им легион. Неизменной остается лишь духовная суть: человеческое «Я», людская похоть признается высшим законом, не ограниченным ничем ни на земле, ни на небе. Христианину не надо объяснять, в чьих руках оказывается человеческая воля, если она отрицает необходимость подчинения Богу и Его заповедям. Демократия есть демонократия.

Р) ХРИСТИАНСТВО И ДЕМОКРАТИЯ

В свете вышесказанного нетрудно сделать выводы об отношениях демократии и христианства. Демократия есть политическая система, базирующаяся на чётко антихристианском, языческом мифе, и вне условий господства этого мифа демократия существовать не может. Поэтому словосочетание «христианская демократия» есть стопроцентный оксюморон.

Однако, это не означает, что христианин не должен признавать и повиноваться властям демократического государства, ибо не демократия порождает языческое бесослужение, демонократию, но наоборот – духовная болезнь демонократии, бесослужения порождает политическую систему демократии. Иными словами, государство не есть источник зла – оно лишь болеет теми же болезнями, что и общество в целом.

Но ещё более пагубным представляется некое прекраснодушное отношение к демократии, порождённое духовной слепотой или лукавым приспособленчеством. Очень важно, какой смысл и дух скрываются за внешне правильными словами многих современных христиан о том, что и при демократической власти никому не закрыта дорога в Царствие Небесное. Ведь и в царстве антихриста дорога в Царствие Небесное закрыта не будет. Она через покаяние, через Христа открыта всегда, и никакой ад, никакая сатанинская тирания закрыть её не в силах. Но значит ли это, что христианин должен смотреть на антихристову власть как на нормальное, беспроблемно совместимое с христианством явление? Отнюдь нет. Лежащая на христианине обязанность повиновения властям предержащим не есть обязанность одобрения этих властей, и она никоим образом не должна закрывать от нас ни языческую суть демократии вообще, ни явную антихристианскую суть современной, «постхристианской» демократии в особенности.

Вопрос об отношениях христианства и демократии на конкретном земном уровне выливается в вопрос о взаимоотношениях Церкви в целом и любого христианина в отдельности с современным демократическим государством. На этом пути корабль Церкви подстерегают Сцилла перехода от церковной политики к политизации Церкви и Харибда  полного «отделения Церкви от государства», а в пределе – антигосударственной или политически индифферентной позиции как якобы единственно правильной для Церкви. Плавание в этих условиях могло бы быть вполне безопасным лишь в том случае, если бы христиане, прежде всего, полагались бы на Христа, а не на свой несовершенный разум, и строго сверяли бы курс по вернейшим лоциям, оставленным нам Писанием и Отцами.

Принцип прост: никто не снимает со всякого христианина обязанности повиновения государственной власти, но лишь в области «кесарева», которой положен предел. Кесарю полагается повиноваться, но лишь в том, в чём он обладает кесарской властью от Бога – наказывать злых и миловать добрых. Но там, где кесарская власть кончается, и где кесарь вмешивается в сферу не своей власти, там кончается обязанность повиновения. Мерилом же предела государственной власти является закон – прежде всего Божий, а затем и государственный. Когда государство облагает нас тяжкими налогами, когда государство тратит бюджет не так, как нам хотелось бы, когда государство излишне жёстко, на наш взгляд, карает нарушителей закона – этим оно ещё не выходит за пределы своей власти. Это не значит, что любая политика государства должна одобряться христианином – он может открыто оценивать эту политику и в пределах законных средств отстаивать иную политическую линию. Но обязанности повиновения властям это никоим образом не снимает. Когда же государство преступает свой собственный закон, кесарь свидетельствует против себя самого, осуждает себя самого как преступника, снимая тем самым с подвластных обязанность повиновения незаконному деянию власти. А тем паче когда кесарь вмешивается в область не кесарева, но Божьего – тем самым он обличает себя как мятежника против источника всяческой власти – Бога. И в этом случае не имеет никакого значения, действует ли власть в соответствии с установленным ею законом, либо нет. Ибо Закон Божий выше закона человеческого.

К примеру, Христос сказал: «Не препятствуйте детям приходить ко Мне». Чем же, в таком случае, будет система государственного образования, построенная на атеистическом образовательном стандарте и препятствующая проповеди Слова Божьего детям под предлогом «отделения школы от церкви» (а чем, интересно, освящён принцип «неотделимости школы от государства» – ведь именно этот негласный принцип, принцип монополии государства в сфере образования, мешает допустить Церковь в школу)? Такая политика изоляции детей от Христа есть ни что иное, как узурпация кесарем Божьего, выход государства за пределы отведённой ему власти. Поэтому христианин не обязан повиновением государству в той мере, в которой оно препятствует проповеди Слова Божьего детям.

Это лишь небольшая иллюстрация, которых можно было бы привести достаточно. Фронт для православного христианина, для православной политики – широк, брань трудна и опасна. Тем печальнее, что некоторые христиане пытаются вместо этого трудного служения превратить православную политику в псевдоправославное политиканство: либо в инструмент неуёмного возвеличивания и оправдания существующей власти во всех её проявлениях, в чём более человекоугодия, чем богоугодности, либо в предлог и декорацию к безответственному и бездеятельному самоупоению непримиримой оппозиционностью, обличающему гордыню и ленивую трусость.

Христианин ни в коем случае не должен бороться с государством как таковым, в том числе и с демократическим, ибо государство – Божье установление, утверждённый Отцом Небесным столп закона, удерживающий беззаконие. Но с извращением богоустановленного назначения государства, а тем более с узурпацией власти Божьей и с попранием Божьего Закона государством христианин призван вести войну, в которой он связан повиновением лишь Богу и Церкви. Война эта в нынешние времена тяжела, как никогда, ибо монополия языческой антихристианской идеологии есть фундамент современных демократических режимов, на ней покоится власть правящего демоса, её в ещё более антихристианском, а зачастую и откровенно сатанинском изводе берёт на вооружение глобальный над-государственный демос. Ничего удивительного в этом нет, всё это было предсказано ещё 2000 лет назад – в Книге Откровения. В последние времена пути Церкви и пути земной власти разойдутся кардинально. Поэтому, выстраивая православную политику, надо твёрдо руководствоваться тем знанием о грядущей истории, что дано нам Господом через Писание, через Отцов, через Предание Православной Апостольской Церкви. При этом следовало бы не считать шестёрки и гадать о сроках и персоналиях, а постигать общий духовный смысл происходящего в наши времена, все ключи к которому нам даны.

О) ТИПОЛОГИЯ ДЕМОКРАТИЙ

Приступая к разговору о типологии демократий, сразу оговорюсь, что излагаемые ниже типы практически никогда не проявляются в реальной политической истории как чистые, законченные формы. Нет, они находятся в постоянной динамике, и грани между различными типами демократий, равно как и грани между демосом и рабами в рамках различных политических систем, весьма размыты и подвижны. В связи с этим, не стоит принимать выделяемые типы демократий как ячейки классификационной сетки, в которые возможно уложить всё многообразие политических систем мира. Следует понимать эти типы как различные тенденции в развитии демократических систем, доминирующие на определённых этапах этого развития. Главное же, что необходимо уяснить – это внутреннюю взаимосвязь данных типов и закономерности их перехода друг в друга.

            Ранее изложенный материал уже позволяет провести некоторые разграничения, ценные с классификационной точки зрения. К примеру:

            По основному инструменту власти демоса над рабами: военно-тимократическая демократия (вооружённое насилие) – финансово-медиакратическая демократия (контроль над сознанием).

            По национальной конфигурации: национальная демократия (демос и рабы принадлежат одной нации) – колониальная демократия (население метрополии играет роль демоса по отношению к населению колоний).

Нетрудно видеть, что данные свойства не являются самостоятельными, независимыми друг от друга, а взаимообусловлены, увязаны друг с другом, а значит – являются отражением некой более общей, фундаментальной классификации, к выявлению которой мы далее и перейдём.

Подойти к вопросу удобно, начав с анализа современных демократических форм.

Очень интересной и весьма ценной представляется мысль петербургского политолога А.Н. Мусакова о том, что в современном мире сосуществуют и противоборствуют две модели демократии, которые он называет «коллективистской демократией по Карлу Марксу» и «либеральной демократией по Карлу Попперу». Правда, пропутински настроенный политолог при этом отводит для путинской демократии некий особый тип, называя его «плюралистической демократией». Попробуем разобраться в этом вопросе.

С одной стороны, вроде бы, либеральная демократия и является плюралистической, провозглашает плюрализм мнений, идей, культур в качестве некой ценности. Однако, в то же самое время она загоняет этот плюрализм в жёсткие рамки некоего идеологического гетто: любая идея в рамках этого плюрализма допускается лишь постольку, поскольку она не покушается на безраздельное господство идеологических догм самого либерализма. А либерализм абсолютно нетерпим к любой не согласующейся с ним идее, претендующей на универсальную истинность и господство над умами и душами. Более того, сам пресловутый либеральный плюрализм есть ни что иное, как средство идеологического господства либерального демоса через поддержание перманентного разделения, разноголосицы и внутренней конфликтности в среде рабов. Посему, если на личном, частном, низовом, местечковом уровне либерализм допускает чуть ли не полную свободу политического мнения (не допуская при этом свободы политического действия), то на сколь-нибудь значимом общественном, не говоря уже о государственно-политическом, уровне включаются жёсткий идеологический контроль и «чуткая» кадровая политика. В итоге либерально-демократическая «свобода» устроена так: каждый бомж может открыто поносить правительство на чём свет стоит, но эта свобода мнения и слова ничуть не является правом политическим, ибо единственное политическое право, которое у него имеется – это поставить в бюллетене галочку напротив словесного обозначения одной из двух или трёх заранее заготовленных масок, поочерёдно надеваемых членами властвующего демоса. Нетрудно догадаться, что это равнозначно отсутствию политических прав.

            Все доктрины «плюрализма», «мультикультурализма», «прав меньшинств» и прочие суть идеологический мусор, предназначенный к потреблению рабами для их разделения и контроля демоса над ними. Но при этом и для рабов существует комплекс идей, которые всякий либерально-демократический режим не позволяет подвергать сомнению. Монополия этих идей защищается весьма жёстко, в основном не путём силового принуждения, но с помощью своеобразной «круговой поруки» в среде властвующего демоса, контролирующего информационное поле. Однако, если такого негласного контроля оказывается недостаточно, включается и принудительный государственный контроль, прямое властное принуждение. Весьма ярко это можно проследить на примере законодательно-полицейского поддержания мифа о так называемом «холокосте». Навязшая в зубах холокостщина, кроме всего прочего, ясно и откровенно свидетельствует об особенностях состава современных либерально-демократических элит.

            Ещё одним существенным признаком либеральной демократии является нравственный нигилизм в политике и постоянная игра на понижение, стремление демонтировать любые традиционные нравственные устои, препятствующие атомизации общества, превращению каждого человека в функцию собственных желаний и страстей, причём в качестве «универсальной системы координат» для построения данных функций предлагается кредитно-денежная система, деньги как «мерило всего и вся», а любые оси координат, не вписывающиеся в эту убогую плоскость, объявляются несуществующими. Для проницательных наблюдателей давным-давно не секрет, что либерализм есть идеология гораздо более последовательного, тотального материализма и атеизма, чем любые коммунистические доктрины.

            Поэтому правильнее было бы назвать либерально-демократическую систему псевдо-плюралистической, маскирующей свой тоталитаризм под видимость разномыслия.

Модель коллективистской демократии имеет вполне чёткие отличия от либеральной модели. Но при этом надо понимать, что демократический коллективизм – это не более чем идеологическая форма самоорганизации демоса и идеологический базис господства демоса над рабами. Иными словами, демократический коллективизм хоть и опирается на общенародную коллективную идею, но свойства этой идеи всегда таковы, что они не ставят под сомнение базовые принципы демократии как таковой и исправно служат задаче обеспечения власти демоса над «коллективом».

Исторически коллективистские формы демократии тяготеют к национализму в отличие от глобалистических устремлений либерализма. Основным типом коллективистской демократической идеологии являлся и является «демократический национализм», опирающийся на идею нации как высшей ценности и источника политической власти. Все ранние национальные демократии имели черты коллективизма-национализма, постепенно разрушаемые либерализмом. Впрочем, история XX века даёт нам примеры и иных демократических коллективистских идеологий, где место классической нации занимают другие конструкты – «классы», «трудящиеся», «многонациональные общности». Советская история являет нам образцы таких построений. История показала, что национализм является наиболее прочным фундаментом для демократического коллективизма. Те коммунистические режимы, коллективизм которых был и остаётся ярко национальным (Китай, Куба, Северная Корея), обнаруживают гораздо большую (хотя и не абсолютную, конечно) стойкость к либеральному размыванию, чем антинационально-коммунистические (прежде всего, СССР). Более того, ресурс национально-демократического коллективизма далеко не исчерпан в современном мире и имеет тенденцию к локальному пробуждению там, где пока ещё сохранившиеся традиционные общества встают на «путь демократического развития». Венесуэла Чавеса, Иран Ахмадинеджада – наиболее яркие современные примеры. Вполне естественно, что глобальный демократический либерализм усматривает в данных политических системах опасных соперников и будет всеми силами подрывать их – как путём идеологической экспансии либерализма, так и путём прямого идеологического («ось зла», «терроризм») и силового (Ирак) подавления.

            Какое же место можно отвести путинской «плюралистической демократии»? Место её таково – она является межеумочным, переходным типом между демократией коллективистской и демократией либеральной. Это место диктуется двумя российскими особенностями: во-первых, не доведённым пока до «нужного» результата процессом дебилизации населения, в целом ещё демонстрирующего если не прямо монократический тип политического сознания, то, по крайней мере, его советско-коллективистский эрзац (о чём свидетельствует, к примеру, широкая популярность фигуры Сталина); во-вторых, расколотостью правящего россиянского демоса на две группировки, одна из которых более склонна к поддержанию национального политического режима и, следовательно, к игре на неосоветско-неоимперских настроениях в обществе, чем к «демократической конвергенции», к вливанию в «глобальный» либеральный мир. Путинская же политика строится как балансирование интересов этих двух группировок демоса, о чём будет сказано ниже. Собственно, данной политико-идеологической конфигурацией и задаются узкие рамки путинского «плюрализма».

Да, путинская «плюралистическая» демократия отличается от западной либеральной демократии как специфическими чертами политической системы, имитирующими псевдо-монархические властные процедуры (к примеру, институт «преемничества»), так и параметрами властной риторики и государственной идеологической политики, кладущими определённый предел демократической игре на понижение, а иной раз и демонстрирующими некоторые попытки воззвать к чувствам коллективизма и патриотизма в «электорате». Но при этом путинская «плюралистическая» демократия не является законченным, самобытным и самодостаточным типом политической системы, её переходный характер (от коллективистской к либеральной демократии) вполне очевидно просматривается как по её идеологической несамостоятельности, вторичности, подражательности, так и по общему вектору изменений и подвижек в важнейших областях – народного образования и массовой культуры. Отдавая необходимую дань реликтам советского прошлого, россиянская власть готовит подрастающие поколения к принятию «чистой» либерально-демократической системы путём пропаганды индивидуализма, нравственного нигилизма, оторванности от национальных корней, забвения предков и истории народа. Ритуальные проклятия нашей «патриотической оппозиции» абстрактному пугалу либерализма в лице «чубайса», «гайдара», «демшизовых 90-х» затуманивают мозги и мешают видеть очевидное – либерализм путинской эпохи гораздо более фундаментален и последователен, чем либерализм полу-советской по сути ельцинской эпохи. Основным выводом, вынесенным россиянским демосом из эпохи Ельцина, был тот, что политика резких политических изменений и идеологических подвижек на пути к чаемому либерализму чревата мощным откатом назад и выработкой в народе стойкого иммунитета к идеям либерализма. Поэтому было принято решение «притормозить процесс» и использовать накопленное протестное напряжение в целях дальнейшего сохранения власти. Политику же либерализации решено было проводить плавно, поэтапно, «волнами», запуском «политических качелей». Однако, тут россиянский демос столкнулся с новой проблемой: амплитуда «политических качелей» превысила все их ожидания, причём на волне государственно-патриотического подъёма путинской эпохи сформировались неподконтрольные демосу политические силы, заявившие о намерении «идти дальше», чем этого хотелось бы демосу. Реакция демоса – политическое подавление этих сил под вывеской «борьбы с экстремизмом». Но, несмотря на эту политику подавления, а частично, может быть, и благодаря ей, новый поворот к либерализму, запланированный на медведевскую эпоху, пока не удаётся. «Качели» отказываются поворачивать назад, и путинский демос вынужден сохранять достигнутый status quo, продолжая игру в «крутых патриотов-государственников» вопреки своим же намерениям. Таковы истоки и черты путинской «плюралистической демократии».

            Является ли вышеописанный дуализм коллективистской и либеральной моделей демократии чем-то сугубо современным, либо он имеет исторические прообразы и, следовательно, базируется на некоторой вариативности, заложенной в сущностные свойства демократической политической системы? Думается, что данный дуализм достаточно глубок и фундаментален, в связи с чем связывать его с именами Маркса и Поппера можно, но не как с именами его родоначальников, а как с именами его выразителей на определённом этапе.

            Ещё в греческом античном мире на примере Афин и Спарты мы имеем достаточно яркое проявление данного дуализма, которое множеством параллелей может быть связано с не так давно отошедшим в прошлое дуализмом «двуполярного мира» под эгидами США  и СССР.  Некое непонимание этого дуализма в античном контексте может возникнуть потому, что историко-политическая традиция, дошедшая до нас (преимущественно афинская по происхождению), склонна признавать демократическим лишь строй Афин, а спартанское государство именовать аристократическим. Но это не должно сбивать нас с толку. Тенденция признавать «истинной» демократией только либеральную модель, отказывая в звании демократии модели коллективистской, есть характерная черта либеральных демократов – что тогда, что сегодня, что в Афинах, что в Вашингтоне. Но мы должны смотреть в суть: что в Афинах, что в Спарте власть принадлежала демосу, демос осуществлял власть над рабами (илотами). Различие заключалось в том, что сам демос был социально и политически организован разными способами. В Спарте – на основе консервативного коллективистского мифа, выраженного в законах Ликурга. В Афинах же после родоплеменного коллективистского периода правления царей и архонтов получил развитие либерально-демократический политический миф, который в итоге пришёл к своему логическому завершению, выразившемуся в кризисе и крахе афинской политии. Характерно, что основой политической силы и власти спартанского демоса как внутри страны, так и вовне, было войско, вооружённая сила и внутренняя «национальная» (полисная) экономика, сопряжённая с потребительским аскетизмом, в то время как афинский демос, безусловно обладая вооружённой силой, в то же время, строил свою систему господства на обладании финансами и информацией, концентрированным выражением чего были торговля и колониализм – финансы, помноженные на информацию. Эти черты характерны для коллективизма и либерализма и в XX веке. Принципиальная «континентальность» сухопутной Спарты и средиземноморский «атлантизм» Афинского морского союза продолжают ряд параллелей, который можно было бы разворачивать далее, если ставить себе задачу вникать в этот вопрос специально. Но это не входит в мои планы.

            Какие уроки мы можем извлечь из античной истории? Вроде бы, коллективистская демократическая Спарта взяла в Пелопоннесской войне верх над либерально-демократическими Афинами, а в XX веке либеральный «каплагерь» подмял под себя коллективистский «соцлагерь». Взглянем глубже. Победа Спарты над Афинами никоим образом не была победой спартанской политической системы, Спарта не смогла прочно установить свой «аристократический» тип политической системы ни в одном из побеждённых полисов Эллады, но напротив – тенденция к либерализации древнегреческих демократий по афинскому образцу продолжилась и далее. Точно так же и «Спарта XX века» - СССР , победив во Второй мировой, заложив основы «ялтинской системы», «двуполярного мира», создав «соцлагерь» и добившись военно-стратегического паритета с «каплагерем», не смог прочно утвердить в мире свой тип политической системы, образцы которого почти повсеместно рассыпались без силовой поддержки СССР – военно-политического лидера стран коммунистической коллективистской демократии.

            Мы приходим к выводу, что противоборство коллективистской и либеральной моделей демократии имеет свои устойчивые черты и, в общем-то, предопределённые итоги: что в античные времена, что сейчас. В этом противоборстве либеральной модели суждена победа, а коллективистской – поражение. Причины сего достаточно просты. Либеральная демократия на самом деле является более «чистой» и последовательной демократией, чем коллективистская, потому, что она полнее соответствует духовному смыслу, идеологическому базису любой демократии – догмату о выборности истины, о чём подробнее будет сказано ниже. Именно в русле этого духовного смысла демократии и лежит основной метод властвования либерального демоса – игра на понижение как потакание желаниям и страстям масс, сопряжённая с умелым управлением этими желаниями и страстями. А играть на понижение всегда легче, чем играть на повышение, мобилизовать, ограничивать произвол своеволия индивида. Либеральная модель всегда побеждает в конкуренции с коллективистской, ибо коллективистская демократия – это ограниченная демократия, это система, опирающаяся на общенародную, коллективную идею, неизбежно ставящую предел похотям отдельно взятой личности. Соответственно, либерализм в схватке с коллективизмом делает ставку на раскрепощение этих похотей, на возведение их в некие «естественные права», отменяющие обязательность подчинения коллективной идее. Совсем недавно мы всё это видели на примере краха СССР.

Коллективистская демократия должна быть признана менее «чистой», чем либеральная, прежде всего, потому, что она несёт на себе черты компромисса с иноприродным политическим принципом – идеократического единовластия. Коллективизм, как правило, базируется на общенародной политической идее, черпающей своё обоснование в метафизической – религиозной или философской – доктрине. Такая идея кладёт пределы своеволию индивида и в определённой мере – власти демоса. Такая идея задаёт государству определённые цели и ценности, в связи с чем коллективистская модель склонна к аристократизму, к обоснованию власти демоса не как власти механического большинства, а как «власти лучших», власти наиболее достойных выразителей коллективной идеи, имеет черты меритократии. Эти черты вполне отчётливо просматриваются на недавних примерах – в партократии фашистских и коммунистических режимов.

Ещё античные мыслители заметили, что аристократическая (олигархическая) форма правления имеет тенденцию переходить в «демократию», т.е., переводя в нашу терминологию, коллективистская демократия склонна трансформироваться в демократию либеральной модели. Тенденция «от Спарты – к Афинам» прослеживается сквозь всю историю античности. Рим в пределах античного периода своей истории (до Константина Великого) претерпел такую же трансформацию: от квиритской патрицианской аристократии к республике плебса с её кризисом и последующей тиранией выскочек-демагогов и военных вождей. Далее же история Рима пошла под знаком постепенного вытеснения демократической системы системой единовластия, которая гораздо полнее и чище возобладала на востоке, чем на западе империи, предопределив тем самым падение «первого Рима» и славную историю «второго Рима» - государства нового типа, новой эпохи. Судьба же всех античных обществ, оставшихся верными «демократическому пути развития», плачевна. Они отошли в небытие, не оставив по себе преемства, ибо демократия есть саморазрушение общества.

В принципе, коллективистская демократия имеет задел к тому, чтобы перейти в систему единовластия, но для этого ей необходим переход к идеократическому базису, отменяющему демократический миф на корню. В своё время такой базис был задан христианством. Христос упразднил языческую античность и открыл новую историческую эпоху в жизни человечества. А что сейчас? Какова судьба современности? Западная либеральная демократия, какими бы впечатляющими не были её современные успехи, в итоге неизбежно падёт как система, разрушающая саму себя, принявшее её общество. Но и бороться с современным либерализмом, поднимая потрёпанное знамя коллективистской демократии, а тем более некой межеумочной «плюралистической демократии», совершенно бесполезно. Это тупик. Находясь в рамках демократического политического мифа, любое общество неизбежно придёт к либерализму как к своему итогу и концу. Поэтому Фукуяма отчасти прав, хотя и лжёт в главном – в «вечности» и «благотворности» такого итога, ибо этот итог равносилен смерти общества. Либо общество сбросит с себя путы этой политической лжи и духовной болезни, либо исчезнет как таковое, «аки обры». И новые варвары XXI века спляшут на его костях. Впрочем, далее я скажу об этом подробнее.

___________________

М) СВЕТЛЫЙ МИФ И РЕАЛЬНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ВЛАСТИ

            Неужели всё так страшно и мрачно? Неужели великий миф о «свободе, равенстве, братстве» есть лишь обманчивый мираж, ведущий в тупик?

Хорошо, рассмотрим отвлечённо-теоретически вопрос о светлом демократическом мифе, на котором и базируется некая магическая власть демократической идеологии. Миф этот связан с верой в то, что возможно общество, которое реально основано на принципе учёта при принятии властных решений воли всех его членов. Тут встаёт серьёзнейшая проблема, связанная с неизбежной разностью, а зачастую – с противоположностью интересов разных членов любого общества. Поэтому в рамках демократической системы всегда возникает вопрос о предпочтении интересов одних людей интересам других людей.

Последовательно проведённая доктрина «плюрализма», «прав человека» по своей природе препятствует какому-либо консенсусу, скоординированному действию, единству и согласию. По идее, такая доктрина должна была бы парализовать принятие любых политических решений, ухудшающих положение, ущемляющих интересы любой сколь угодно малой социальной группы. Поэтому в любом «плюралистическом» обществе, где каждый верит, во что хочет, неизбежно встаёт вопрос о предпочтении воли одних воле других. И, соответственно, встаёт вопрос о принципах такого предпочтения.

Традиционно считается, что при демократии воля большинства предпочитается воле меньшинства, хотя, если обратиться к реальной избирательной практике, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы узреть, что электоральное большинство никак не равнозначно большинству нации, но, как правило, является меньшинством, воля которого экстраполируется на нацию в целом путём некоего негласно подразумеваемого допущения: «молчание – знак согласия». Однако, суть вопроса даже не в этом. Суть вопроса в чистоте, независимости, автономности волеизъявления как такового и в реальном содержании самого волеизъявления.

Не подлежит сомнению то, что по абсолютному большинству вопросов, имеющих реальное политическое значение, у массы подвластных современного «либерально-демократического государства» никогда нет не только никакого независимого и устойчивого мнения, являющегося общим, но нет и никакого мнения большинства. Поэтому, если бы политические решения в действительности принимались по результатам независимых и незаинтересованных опросов общественного мнения, то спектр разброса таких мнений был бы столь широк, а некая «равнодействующая» такого совокупного мнения была бы столь случайна и неустойчива, что немногим бы отличалась от результата рулетки. И никакая осмысленная и целенаправленная политика в таком государстве не могла бы осуществляться.

Поэтому любые демократические плебисциты и выборы совершенно целенаправленно имеют дело отнюдь не с независимым и трезво обдуманным мнением избирателей, а с совокупностью реакций «электората» на ряд разнообразных информационных и иных раздражителей, генерируемых правящим демосом – организатором и арбитром «демократических процедур». Система этих раздражителей, направленная на возбуждение нужных «электоральных рефлексов» у населения, именуется нынче избирательными или политическими технологиями. Однако, не надо думать, что это новейшее изобретение. Ново лишь наименование, а сами эти технологии существовали всегда и везде, где существовала демократия. Всегда и везде демократия базировалась и базируется не на выяснении воли большинства, а на навязывании большинству (рабам) воли меньшинства (демоса), способного осуществить такое навязывание. Технологии такого навязывания могут быть как жёстко насильственными (античная рабовладельческая демократия), так и мягко-манипулятивными (современная либеральная демократия), но суть от этого не меняется – основная масса подвластных при демократии думает не своим умом и реализует не свои интересы.

Стоит отметить, что технологически продвинутая современная демократия лишает раба-простолюдина возможности действовать своим умом на всех уровнях принятия решений от общегосударственного до частного, даже семейного по следующему принципу: чем более уровень принятия решения близок уровню понимания и опыта человека, тем меньше ему оставляется пространства для решения, тем больше уровень зарегулированности спущенными сверху правилами и нормами. Гражданин современного демократического государства якобы избирает главу государства, но оказывается бессильным в своей частной жизни перед всяким мелким чиновником, действующим согласно спущенной сверху инструкции. Таково устройство «свободного демократического» концлагеря.

Однако же, давайте отвлечёмся от будничной демократической реальности и попробуем представить себе политическую систему, в которой нация действительно объединена общей политической идеей, одинаково понимаемой и равно разделяемой как всеми подвластными, так и власть имущими, в результате чего властители реально пекутся о народном благе в силу этого одинакового для всех понимания политического блага и, соответственно, политических целей. Для существования такой политической системы весь народ должен быть объединён некой общей идеей, общей системой ценностей так глубоко и сильно, чтобы везде, на всех уровнях им нельзя было бы манипулировать, внушая псевдоцели и псевдоценности, призванные служить частным интересам политических группировок. Это идеократия.

При идеократии государственная власть понимается как специфический способ служения общей идее, в которой полагается источник власти как таковой. Общая властная, политическая идея представляет собой базовый политический консенсус. При этом любое политическое решение проходит поверку на его соответствие этой идее как над-личностному, над-государственному арбитру, стоящему над любым конфликтом частных политических интересов. При демократии такого общепризнанного арбитра нет по определению, ибо высшим политическим арбитром признаётся текущий, сиюминутный расклад сил в борьбе политических группировок, обрабатывающих в меру своих сил и возможностей мятущееся «общественное мнение». Таким образом, теоретическое моделирование идеальной демократии приводит нас к отрицанию демократического политического принципа и к утверждению политического принципа единовластия.

При идеократическом единовластии разнообразие в человеческом обществе, безусловно, сохраняется, но это не просто разнообразие, а разнообразие в единстве. При этом надо заметить, что только разнообразие в единстве ценно и плодотворно. Как разнообразие красок ценно и плодотворно в единстве живописного полотна, как разнообразие звуков ценно и плодотворно в единстве музыкальной формы, так и человеческое общество живет здоровой и творческой жизнью лишь в единстве. Вынуть стержень единства – и краски смешаются в бурую массу, звуки сплетутся в какофонию, а человеческое общество погрузится в леонтьевское «всесмешение». Мне могут возразить, указав на белый свет и белый шум. Милые мои, но ведь это «тепловая смерть», восторжествовавшие энтропия и эвтрофикация, это есть в прямом смысле самоуничтожение.

Собственно, демократия вообще и современная в особенности и ведут общество к состоянию «тепловой смерти», под лозунгом борьбы за разнообразие – к тотальному, глобальному однообразию. Причем мотивы сил, способствующих этому процессу, вполне понятны – даже очень слабый сигнал способен окрасить белый шум, даже незначительная, слабая фильтрация вызывает отчетливую для глаза окраску белого цвета. Иными словами, «атомизированным обществом» несравненно легче управлять, чем иерархически структурированным, ибо управление таким обществом можно осуществлять очень мягкими, незаметными и посему – тайными, скрытыми средствами, которые может держать в своих руках ничтожнейшее меньшинство. Поэтому основная и поистине глобальная арена политической борьбы в современном человеческом обществе расположена не там, где противоборствуют официальные государственные институции, а там, где авангард тотального всесмешения сиречь «мультикультурализма», теплохладной «толерантности» и мутных «общечеловеческих ценностей» наступает на арьергард религии, семьи, коллектива, нации, национального государства. Именно здесь ведётся стратегическая борьба, раскручивается основная пружина, приводящая в движение всю ныне наблюдаемую политическую жизнь.

Однако, вышеописанный процесс хоть и является направленным и непрерывным, его ход неизбежно подвержен колебаниям, а порой и локальным возвратным движениям. Поэтому демократия склонна колебаться в пределе между полнейшим плюрализмом и анархией и жёсткой диктатурой-тиранией (колебаться, естественно, внутри себя, внутри самой демократической парадигмы). Современный «среднестатистический» компромисс таков: диктатура есть, но действует не методами прямого насилия, а через косвенные рычаги – медиа, финансы, масскульт; есть и имитация властной идеи – культ демократии и прочие догмы и табу, а взамен – права меньшинств и прочие «свободы», не препятствующие человеку творить всё, что ему угодно, но лишь в той мере, в какой это не нарушает, нет, не «прав иных лиц», а условий господства правящего демоса. Исключительно важно также, что колебаниями демократии, которые в своё время швыряли ранние демократические режимы современной эпохи из крайности в крайность, расшатывали социальные связи и зачастую вели к государственным катаклизмам, сменам властных элит и политических режимов, теперь «покорены» – этими колебаниями нынешние властвующие корпорации демоса научились хорошо управлять. Истину говорила советская пропаганда про всевозможные западные системы многопартийности – всё это лишь разные лица одной и той же правящей верхушки. Не стоит, однако, думать, что эти лица появляются совершенно спонтанно, или их появление в тот или иной момент продиктовано лишь ничем не связанной волей «закулисных кукловодов». Человек, раскачивающий качели, делает это вполне сознательно, но при этом он связан силами инерции, тяготения, трения и законом маятника. Но тем эффективнее человек управляет качелями, чем лучше он изучил воздействие этих сил и способы их использования. Раньше всех этим искусством овладели в Великобритании, и навыки этой своей политической технологии передали заморским англосаксам – элите США, в результате чего, кстати, англо-американский мир и выиграл борьбу с не менее обширным и богатым, но гораздо хуже политически организованным испано-американским миром, подобно тому, как Великобритания в своё время одолела авангард старой романской Европы - Испанию.

Современный правящий российский демос, выдвинув «либерала» Медведева, по сути, сделал заявку на овладение некоей подобной технологией, ибо мы имеем дело с попыткой посадить управляемую массу «россиян» на политико-идеологические качели «либерал – государственник – либерал - государственник», резко повысив тем самым управляемость политических процессов через контроль над периодическими колебаниями манипулируемого «общественного мнения». Стремление к «двух-» или «трех-» или сколько-нибудь ограниченной партийной конфигурации открыто озвучивается, и к внедрению таких моделей прилагаются определённые усилия, пока провальные. Надо ли пояснять, что такого рода конфигурации пытаются создать только так, как они существуют во всех «развитых демократических странах», и как только они и могут стабильно существовать – как спектакль с ролями, заранее распределенными между различными группами, входящими в состав единого, солидарного внутри себя по всем существенным вопросам правящего демоса? Провальность же этих попыток объясняется тем, что пока они не принимаются за чистую монету ещё слишком образованным, умным и воспитанным на системе единовластия русским народом. В связи с этим, тактика правящего демоса в России в настоящий момент сводится к двум основным направлениям: а) поддержание сносной управляемости путем применения эрзаца эрзаца системы единовластия, а именно – внешней имитации советской однопартийной политической системы; б) дальнейшее неуклонное и целенаправленное снижение интеллектуального и нравственного уровней управляемой массы. Тем печальнее заблуждение многих нынешних искренних путинистов, ибо, даже если человек Путин и святой, то политик Путин сидит на жёстком поводке у правящего демоса с его специфическими целями и интересами, и поэтому симпатии к личности Путина никак не могут быть перенесены на политическую систему путинизма – увы, это распространённая ошибка.

            Однако, вернёмся к светлому демократическому мифу о демократии как «власти народа».

            Реально-политическая альтернатива тут проста:

-         либо власть части народа, осуществляемая в интересах этой части и в условиях более или менее чёткого и резкого, но в любом случае неизбежного разделения народа на демос и рабов (система демократии);

-         либо, при непременном условии наличия единой политической воли народа – единая и неотчуждаемая власть, являющаяся выразителем этой воли (система единовластия).

Главное, что тут следует понять – воля народа лишь тогда реализуется в политике государства, когда эта воля едина и ясно осознаваема всем народом. Для этого требуется стабильное единомыслие по основным, сущностным политическим вопросам, а такое единомыслие может покоиться лишь на фундаменте единой веры, единой религии. А единая политическая воля, проистекающая из единомыслия, покоящегося на единоверии, неизбежно ищет своего воплощения в политической системе единовластия.

Иными словами, идеальная демократия осуществима – но лишь в единовластии, то есть в отрицании самой себя. Собственно, у этой «идеальной демократии» есть старое, хорошо известное русское название - соборность. Смысл данного слова, к сожалению, затуманен множеством толкователей, не вполне понимающих то, о чём толкуют. В результате соборность зачастую определяется массой смежных понятий вокруг да около, но сама суть соборности не называется, остаётся нераскрытой. А суть эта очень проста: соборность есть состояние человеческого общества, выполняющего заповедь Спасителя - «да любите друг друга». Соборность есть разномыслие, обречённое всегда приходить к единомыслию во имя любви. Известны ли нам простые повседневные примеры соборности? Безусловно. В соборности живут любящие супруги, крепкие семьи, верные друзья. В соборности живёт Православная Церковь. В соборности живёт то общество, тот народ, который ощущает себя единой семьёй, воистину братьями и сёстрами. Такой народ, живя в состоянии неизбежного естественного разномыслия, тем не менее, постоянно и непрерывно стремится к единомыслию и находит его на основе общей любви, требующей единства, а не разделения. Для такого народа не только излишне, но и прямо вредоносно понятие о каких-либо «правах» автономного индивида, независимых от целокупности народа в его полноте. Такой народ просто-напросто не нуждается в демократии, ибо ему чужды её основные посылки и «догматы». Такой народ ясно и явно анти-демократичен, стремится не к реализации индивидуальных «истин» и желаний, а к постоянному и твёрдому общему консенсусу, выливающемуся в политический принцип единовластия. Таким образом, по своей сути соборность и демократия не только не являются синонимами, но наоборот – прямо противоположны друг другу.

Ярчайшим примером торжества соборности и, более того, примером победы соборности над демократией-Смутой явился Земский Собор 1613 года. Внешне облечённый в форму поли-архии, власти многих, он ничуть не был демо-кратическим. Напротив - это была полиархия единовластия, соборное самодержавие.

При внимательном анализе как исторических, так и современных политических систем нельзя не отметить, что отношения между демократией как реальной политической системой и идеалом демократии в виде идей «свободы, равенства, братства», народовластия, нации-суверена – парадоксальны.  Чем более общество в реальности близко к идеалу народовластия, то есть к политической реализации воли нации как единого политического субъекта (которая достижима лишь на пути национального единения), тем менее общество нуждается в политических институтах и идеологических установках демократии и более склонно к сплочению на основе единовластия. А чем более общество практикует демократические политические процедуры и усваивает «демократические ценности», тем большему разрушению подвергается реальное идейно-политическое единство нации, в результате чего идеал «народного суверенитета» становится просто неосуществим, и реальная политическая власть концентрируется в руках (часто анонимных руках) тех, кто в состоянии подчинить себе некое электоральное большинство атомизированной массы населения, навязав ему свою волю. Парадокс этот объясняется просто: демократия как отвлечённо-теоретический или пропагандистский идеал и демократия как реальная политическая практика – совершенно разные вещи, во многом – противоположные. Говоря прямо, демократия построена на лжи, и сама есть ложь. И, если это верно в отношении демократии вообще, то это вдвойне верно в отношении современной либеральной демократии. Ибо связываемый нынче с демократическим устройством общества комплекс идеологем типа «прав человека», «прав меньшинств», «толерантности» и т.п., построенных на философии личности как самодостаточного атома-индивида, активно разрушает какие бы то ни было предпосылки к достижению и поддержанию согласия и единства между людьми – необходимой основы политической субъектности народа, нации. Таким образом, нация, вроде бы призванная быть источником верховной власти, активно разъедается, рассыпается по группкам, «меньшинствам», «диаспорам», искусственно созданным «национальностям», вздорным «субкультурам», плодящимся сектам, и, в конечном итоге, якобы «автономным» индивидам-атомам, весь интерес каждого из которых к окружающим состоит в том, как бы они не нарушили его «священные и неотчуждаемые права». Антинациональная диверсия лукавого либерализма состоит в том, что суверенитет как бы пилится на кусочки – по кусочку каждому. Но такой «личный суверенитет» – миф и пыль, он просто не существует ни политически, ни социально, ибо никакой реальной автономии у живущего в обществе человека не было, нет и не будет. В результате суверенитет активно «вымывается» с того уровня, где он реален и осуществим (уровень нации), и «перемещается» туда, где он нереален и неосуществим (уровень личности).  Таким вот несложным трюком с помощью «демократических ценностей», вбиваемых в головы, уничтожается, превращается в политическое ничто суверенитет нации, подменяясь иллюзорным «суверенитетом» развращённого индивида. Что, естественно, открывает дорогу для произвола анонимных структур, теневой власти. Именно теневая, кулуарная, непубличная власть нынче и является реальной политической властью во всех «развитых демократиях», в отличие от обманки разыгрываемого перед лицом оболваненных масс «демократического» спектакля. Это – вполне закономерный итог развития политической системы демократии, её «высшая стадия», которая перейдёт – нет не в «коммунистическую формацию», а в нечто иное. Но об этом ниже. Сейчас же отметим и удержим в памяти тот факт, что демократические политические системы, где бы они ни возникали, никогда не способствовали национальному строительству. Они всегда внедряются в среду уже сложившейся родоплеменной, полисной, национальной общности людей и, питаясь соками их объединяющего, интеграционного потенциала, верно и неуклонно эти общности дезинтегрируют и разрушают. Так было и так есть. Так и будет.

Из сказанного следует заключить, что вера в некие «великие и светлые» демократические принципы есть примерно то же самое, что вера в «невидимую руку рынка», посредством которой сумма множества эгоистических и противоречивых стремлений «автономных индивидов» якобы чудесно претворяется во всеобщее экономическое благо. Думаю, что русский народ уже вполне осознал грошовую цену этой убогой мифологии, а тем, кто ещё заблуждается, поможет экономический кризис, когда «невидимая рука» быстро, элегантно и целенаправленно переложит деньги из одних карманов в другие. Собственно, то же самое и с демократией: те, кто не понял, что такое демократия, в 1993-м, будут вынуждены усваивать этот урок повторно, но уже в более жёсткой форме.

Есть и ещё одно мнение на этот счёт – что, дескать, демократия, конечно, паршива, но это меньшее из возможных зол. Типа, так Черчилль сказал. (А что, собственно, ещё мог сказать высокопоставленный член правящего демоса?) Мнением этим грешат разного рода интеллектуалы, которые слишком умны, чтобы не понимать, что при любой демократии властвует узкий круг элиты, а простонародье лишь выполняет роль статистов, но при этом и слишком циничны, ленивы и эгоистичны, чтобы стремиться к установлению в этом мире справедливых порядков. Оставим на их совести все их высокоинтеллектуальные изыски во имя оправдания и доказательства благотворности рабства – эта песня стара как мир, после греков и римлян тут возможны лишь жалкие перепевки. Подчеркнём иное - тот факт, что демократия построена на прямой и беззастенчивой лжи о «народном суверенитете», зафиксированной в конституциях, но не имеющей ничего общего с реальными механизмами властвования, осознаётся в современном мире всеми трезво мыслящими людьми, и чем дальше, тем больше эта простая истина становится очевидной для широких масс. Разочарование в демократии есть тенденция, которая повсеместно нарастает и объективно будет нарастать в современном мире. Однако, у глобального демоса уже заготовлен ответ на это: современный либерализм, подменяющий суверенитет нации псевдоправами псевдоавтономных меньшинств и индивидов, и глобальная система информационно-финансового концлагеря. Индивидуальный пряник и глобальный кнут. Весь негатив, всё раздражение и всё разочарование в современной демократии, копящиеся у масс, будут сбрасываться на голову национальным государствам – в том числе и при помощи всяческого рода недалёких псевдо-националистов. А в то же время выведенная из-под удара над-национальная теневая власть будет спокойно и целенаправленно отстраивать систему глобального тоталитарного господства над людишками, которые в один «прекрасный» момент должны будут хором отречься от непотребства, в которое всё больше погружаются современные демократические национальные государства, и восторженно приветствовать диктатуру единого мирового лидера – антихриста. А для чего вся эта демократия отстраивается-то, а? Именно для этого. Но об этом ниже.

Н) ЭПИТЕТЫ ДЕМОКРАТИИ

Весьма показательны для иллюстрации сущности демократии всевозможные эпитеты, которыми исторически снабжалось и ныне снабжается понятие демократии разного рода политическими силами и идеологическими течениями.

К примеру, «народная демократия», «социалистическая демократия», ну или некие не столь давние потуги - «суверенная демократия». Что в этих синтагмах означает прилагаемый к слову «демократия» эпитет, какую смысловую нагрузку он несет? Он означает вот что: к слову демократия, ценностный смысл которого не отрицается, но напротив – утверждается, прибавляется ещё некое понятие, представляющее собой определённый круг идей и явлений, причем данные идеи и явления зачастую возводятся не просто в ценностный ранг, равный демократии, но подразумеваются как ценностно более высокий элемент. К примеру, возьмём такую пару понятий, как «социалистическая демократия» - «буржуазная демократия». «Буржуазная демократия» адептами «социалистической демократии» категорически порицается, хоть, вроде бы, и является «демократией», т.е. «положительным», «правильным» строем. Но последовательная социалистическая идеология социализм ставит выше демократии, и поэтому, с её точки зрения, если демократия является «буржуазной», то, хотя за таким режимом и признаётся ценность демократического строя, его «буржуазность» сводит эту ценность на нет. Определения типа «социалистическая» мыслятся как ценностно более высокие по отношению к демократии, они пытаются задавать для демократии вполне определенные политико-идеологические рамки, за которые она выходить не должна.

А что могло иметься в виду при конструировании синтагмы «суверенная демократия»? А имелась в виду, собственно, та вполне банальная мысль, что демократия должна существовать в рамках реально суверенного государства, и интересы этого государства должны стоять выше демократического принципа, ибо само наличие государства и обеспечение его суверенитета являются ни чем иным, как непременным условием, conditio sine qua non для существования какой бы то ни было государственной политической системы вообще, и демократической в частности. Такова манифестация путинского режима во всём своём убожестве, ибо суверенитет, вообще говоря, есть условие существования государственности как таковой. Иными словами, строго терминологически «суверенная демократия» есть «масло масляное», а реально-идеологически означает – «не компрадорская демократия», «не оккупационный режим», власть «своих» (под коими разумеется, естественно, путинская элита). Характерно, однако, что и этот более чем скромный политический потуг был одёрнут, отозван, остался полуофициальным, причем сделано это было в ортодоксальном либерально-демократическом стиле, что, мол, «демократия сама по себе есть высшая ценность и нечего её обставлять какими-то там условиями».

Так вот, проблема всей этой демократической «эпитафики» заключается в том, насколько они, эти эпитеты, при их использовании мыслятся ценностно более высокими, чем демократия, задающими условия самой ценности демократического строя. Выражаясь игриво, насколько эти эпитеты демократии способны при последовательном их внедрении стать её, демократии, эпитафиями. Поясню, в чём дело: утверждение высшей ценности не за демократией, а за её эпитетом (например, «социалистическая») вступает в противоречие с духовным смыслом демократии, а именно с догматом о выборности истины. О духовном смысле демократии и её догматах я буду подробнее говорить ниже, сейчас же поясню эту мысль так: любая идея, выраженная тем или иным эпитетом демократии, и при этом мыслимая как ценностно более высокая, чем идея самой демократии, вступает противоречие с таким базовым свойством демократии, как государственно-властный абсолютизм, она ограничивает этот абсолютизм, ставит ему рамки, а в пределе может перейти и в идеократию. Но даже не переходя в идеократию, а лишь получив серьёзный идеократический «крен», демократия может последовать примеру шведского корабля «Ваза», то есть «славно» затонуть. Скажем, история «социалистической демократии» даёт нам примеры политических систем, где демократия, официально признаваемая ценностью и сохранившая свои внешние институты, реально оказалась «задвинута» иноприродным политическим принципом – идеократией, требующей единовластия. В своё время сущностное расхождение в социал-демократии между «большевизмом» и «меньшевизмом» в широком смысле этих слов состояло отнюдь не в доктринальных изысках относительно «стадийности и «перерастания» революции», а в устремлённости первых к над-демократической идее и в «демо-оппортунизме» других, то есть в нежелании приносить наличную, хоть и «буржуазную», демократию в жертву идее, способной её уничтожить. «Большевики» стремились к воплощению своих идей путём слома существовавшей системы «буржуазной демократии», меньшевики же – к своему встраиванию в эту систему на определённых условиях.

            Любая последовательно проводимая государственная идеология на определённом этапе вступает в противоречие с демократическим мифом, ограничивая его абсолютность и, в конце концов, приводя к его отрицанию. Поэтому, классическая демократия всегда требует некоей общей принципиальной безыдейности или шизофренической поли-идейности, подозрительно и враждебно относится к любой политической, да и к любой философской, метафизической, религиозной доктрине, претендующей на всеобщность и тотальность. Последовательная демократическая идея всегда была и будет анти-христианской. Более того, важно понимать, что «демократические свободы» слова, печати и т.п. в любом демократическом государстве существуют лишь в рамках некоего загона, границы которого суть границы идеологической безопасности тех или иных высказываемых идей интересам правящего демоса, а выход за пределы этого загона карается строго и неотвратимо, хоть, как правило, и не прямыми, а косвенными методами.

Как результат, западная демократия Нового времени неуклонно и последовательно ломала и изживала всё традиционное, национальное, самобытное в принявших её народах, подготовив их к принятию космополитических «общечеловеческих ценностей» - некоего антихристианского по своей сути суррогата религиозно-политической идеи  - идеи глобальной, над-национальной, «работающей» на перехват власти глобальным демосом и на демонтаж национальных государств. Так проявляется глубинный антагонизм между демократией и идеократией. Так проявляются разрушительные антинациональные свойства демократии. Напротив, национальное сплочение всегда требует зажима «плюрализма мнений», чёткого формулирования общей идеи и последовательного, неуклонного её проведения, что в свою очередь требует политической системы единовластия, ибо область допустимого политического разномыслия перемещается из сферы «что» (она задаётся господствующей политической идеей) в сферу «как» - в область компетенции не верховной, но «управительной» (по Тихомирову или «исполнительной» по-нынешнему) власти, а наиглавнейшей функцией верховной власти полагается охранение самой этой общей, господствующей политической идеи от её размывания и извращения. Полагаю, что тут нет нужды обращаться к историческим примерам – это, можно сказать, повсеместно проявляющаяся закономерность. Даже в классических демократических Афинах эпохи наибольшего сплочения общества и наибольших политических успехов, достигнутых на пути этого сплочения, характеризовались, конечно, не единовластием, но периодами харизматического властвования выдающихся вождей.

З) ПРЕДСТАВИТЕЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ – ОСНОВНАЯ СОВРЕМЕННАЯ МОДИФИКАЦИЯ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО МИФА

Вернёмся к разговору о невозможности осуществления непосредственной демократии в масштабе государства и о появлении и развитии мифа «представительной демократии».

Ввиду невозможности осуществления модели непосредственной демократии за рамками крайне малочисленной замкнутой общины, появилась идея так называемой «представительной демократии», которая заключается в следующем: предполагается, что один человек, выбранный от некоторой общности, участвуя в отправлении государственных дел, олицетворяет собой, представляет собой тех, кто его избрал. Основной проблемой данной модели является обеспечение тождества воли представителя воле представляемых. Для того, чтобы реально это тождество воли осуществлялось, необходимо, чтобы представитель однозначно и полностью отождествлял свои интересы с интересами представляемых, то есть, возвращаясь к нашей терминологии, чтобы член правящего демоса заботился, прежде всего, об интересах рабов. Трудно найти в истории чего-либо подобное.

Конечно, определенные интересы рабов представителями демоса принимаются во внимание.  В чём-то их интересы совпадают. Демосу, прежде всего, нужно, чтобы рабы были, и чтобы они обеспечивали его, демоса, существование. А ещё при этом демосу хочется, чтобы рабы были наименее затратны и наиболее прибыльны. Но при этом представители демоса ни в коей мере не стремятся к тому, чтобы рабы приобрели все права и привилегии демоса. В таком случае рабы слились бы с демосом, и мы пришли бы к коллапсу демократической политической системы. И дело тут не только и не столько в «классовом эгоизме» демоса, сколько в том, что своеобразное «разделение труда» между демосом и рабами должно существовать просто-напросто для обеспечения существования самой политической системы демократии. Поэтому, когда рабы начинают требовать себе каких-то больших привилегий, чего-то несообразного, по мнению демоса, с положением раба, у демоса появляется желание: либо ввести этих рабов в «подобающее им состояние» силовыми методами, либо (в случае целесообразности компромисса) инкорпорировать часть рабов в демос, используя «оппортунистические» стремления некоторой части рабов, либо… заменить их другими рабами – почему бы и нет? Всё зависит от того, на что готов пойти демос, насколько он чувствует себя национально, духовно, идейно связанным с определенным населением рабов определенной территории.

И) ИСТОРИЧЕСКАЯ БОРЬБА МЕЖДУ ТИПАМИ ДЕМОСА

Зарождение и развитие представительной демократии связано с историей политической борьбы. Но отнюдь не борьбы «угнетённых за свое освобождение», «народов за либерализм и демократию» и т.п. – все это те сказки, которые созданы специально для рабов. На самом же деле борьба, начавшаяся в эпоху буржуазно-демократических революций и в целом завершившаяся в XX веке, прежде всего, в Европе и США – это борьба двух типов демоса за власть над рабами. Один тип (старый, дворянско-аристократический) опирался на древние, традиционные приёмы власти демоса над рабами – прежде всего, на вооружённую силу. Второй тип (новый, либерально-революционный) опирался на совершенно иные приёмы. Зная, что, так или иначе, совокупность рабов всегда чисто физически сильнее демоса, и демос не имеет возможности противостоять согласованным, организованным и умело направляемым действиям рабов, второй тип демоса – революционно-демократический, либеральный, плотно связанный с еврейской корпорацией банкиров, журналистов и адвокатов – шёл к власти через переподчинение себе массы рабов, причем переподчинение, основанное не на физическом насилии, но на контроле над их сознанием.

Характерные для XIX-XX веков прения по поводу введения всеобщего избирательного права, расширения этих прав, распространения их на женщин и т.д. – это была борьба (в которой, надо сказать, уже однозначную серьезнейшую уступку старый тип демоса сделал, допустив само существование публично-правового института избирательного права) за власть над рабами. Старый демос, выступая за имущественные и прочие избирательные цензы, на самом деле, не «ратовал за власть богатеньких», но поступал по античной логике. Дело не в богатстве как таковом, а в том, что к власти сперва попытались допустить лишь тех, кто реально мог бы претендовать на вхождение в состав демоса (попытка кооптации новых членов демоса, расширения властного консенсуса), кто реально имел бы возможность собирать и оценивать политическую информацию, вырабатывать и проводить в жизнь политические решения: это люди материально обеспеченные плюс образованные (госслужащие, врачи, учителя и т.п.) и при этом люди лично независимые (личную прислугу, вне зависимости от имущественных цензов, долго не допускали к избирательным правам, т.к., по здравом рассуждении, человек лично зависимый материально, социально и т.п. не может иметь независимого политического мнения). Таким образом, старая дворянская элита несколько наивно и простосердечно предлагала расширить состав правящего демоса, инкорпорировав в него определённый круг лиц определенного состояния.

В то же время, новая рвущаяся к власти элита боролась за всеобщее избирательное право, за включение в число избирателей всего множества лиц самых разных состояний не потому, что она реально хотела допустить всех к управлению государством (это вещь заведомо нереальная), а потому, что этот новый тип демоса хотел переподчинить массу рабов себе – через институт выборов и через своё информационное, агитационное, медиакратическое господство, всё возраставшее значение которого старым демосом катастрофически недооценивалось. То есть, новый демос хотел политические решения принимать самостоятельно, но при этом проводить их в жизнь как бы руками рабов, «освящать» их манипулируемой «волей народа». Они, эта новая элита, стали создавать центр властвования не там, где он был раньше. Раньше суть власти демоса над рабами состояла в силовых государственных институтах, в принудительной силе государства. Новый тип демоса переместил реально политическое в область идеологического господства – то есть туда, в те сферы общественной жизни, где идет борьба за идеологическое господство. Именно там и осуществляется принятие, «продавливание», легитимизация тех решений, которые необходимы правящему демосу, а государственная машина является лишь послушным исполнителем этих решений. На современном этапе это уже совершенно сложившийся механизм власти.

Понимали ли смысл происходивших процессов представители старого, дворянско-аристократического демоса? Некоторые – да. Вот, к примеру, слова убежденного тори, премьер-министра Великобритании Роберта Пиля, сказанные им в 1831 году по поводу проекта реформы избирательного закона, существенно расширяющего круг выборщиков депутатов палаты общин:

«Я буду бороться с этим биллем до последней возможности, так как я убежден, что он будет роковым для нашей счастливой формы смешанного правительства, для авторитета палаты лордов, наконец, для духа последовательности и благоразумия, с помощью которого Англия завоевала доверие всего мира. У меня нет своего «гнилого местечка», которое мне приходилось бы защищать, я сам вышел из средних классов и горжусь тем, что принадлежу к ним. Но если билль, предложенный министрами, будет принят, он внесет в нашу среду самый худший, самый дикий вид деспотизма, деспотизм демагогов и журналистов.»

Однако, даже и понимая смысл происходившего, старый демос не мог эффективно противостоять напору нового и сдал свои исторические позиции повсеместно. Произошло это по ряду причин, о которых тут нет места распространяться.

К) МЕТОД ВЛАСТВОВАНИЯ СОВРЕМЕННОГО ДЕМОСА

Описанный выше новый способ властвования, медиакратическо-информационный, завоёвывал себе господство путем привлечения на свою сторону рабов – но не реально на свою сторону, а «как-бы на свою сторону», не для властвования рабов, но манипулируя мнением рабов с целью отстранения от власти старого демоса, взятия и удержания власти новым демосом. При этом путь завоевания господства над умами заключался в постепенном, но постоянном и неуклонном понижении планки понимания рабами реального смысла происходящих событий (мифологизация смысла событий) и постоянной «игры на понижение», т.е. посула удовлетворения всё новых, всё более эгоистических, низменных и греховных страстей рабов. Такой метод «работы» с рабами не приводил рабов к приближению к уровню демоса, но напротив – он способствовал и способствует громадному и всё более углубляющемуся разрыву между рабами и демосом, что мы и наблюдаем нынче. В современном «развитом демократическом мире» разрыв между социальным и материальным положением верхов и низов многократно глубже, чем в самые «мрачные века средневекового деспотизма и мракобесия» - это банальный факт. 

Совершенно не случайно именно «эпоха Модерна», эпоха демократических революций породила несметное количество самых разнообразных социальных, экономических, политических учений, неизменно единых в одном – в своём антихристианстве и шире – антитрадиционализме, более или менее проявленном. Идейная борьба между этими течениями была ни чем иным, как борьбой между различными группами претендентов на роль нового правящего демоса. В странах, нынче именуемых «старыми, традиционными демократиями», где более долгий и глубокий процесс разрушения христианского единовластия в недрах дворянского абсолютизма основательно подготовил почву к внедрению новейших форм демократии, победила одна демократическая модель – «либеральная», «буржуазная», в странах более традиционалистских, тяготеющих к единовластию, победила другая демократическая модель – «коллективистская», «коммунистическая», опровергнув тем самым марксистский тезис о переходе обществ к системе социализма через фазу развитого капитализма.  Однако же, различия между этими моделями не мешают им быть едиными в главном – в последовательном антихристианстве и в обладании всеми сущностными чертами демократической политической системы, описанными выше.

Может быть, кто-то думает, что наличие одиозных личностей в государственном руководстве культурой и народным образованием, засилье определённого облика деятелей в средствах массовой информации и масскультуре есть лишь продукт «бизнеса», «рынка» либо клановости в этих сферах? Конечно, не без этого. Однако, это не должно закрывать от нас главного – комплекс идей и образов, доминирующих в сфере народного образования и массовой культуры, есть результат рассчитанной и спланированной политики. На современном этапе информационный бульон, в котором варится то или иное общество, есть гораздо более верный и характерный показатель качества его политической системы, чем любые официальные декларации, презентуемые властные решения и т.п.

От внимательного и добросовестного взгляда не может укрыться тот факт, что именно с переходом к новому, медиакратическо-информационному способу властвования государство берёт под свой монопольный контроль систему народного образования и массовую культуру, фактически устраняя из этой сферы иные, относительно независимые от государства силы – прежде всего, религиозные общины, Церковь. Повсеместным введением государственных образовательных стандартов ставится в неконкурентные условия и отмирает домашнее образование. Всё это явления совсем не случайные, а результат сознательной, спланированной политики, обеспечивающей идеологический контроль демоса над рабами – основное условие осуществления современной демократической власти.

Л) КРИЗИСНЫЕ ЯВЛЕНИЯ В СОВРЕМЕННЫХ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ СИСТЕМАХ

Интересно, что сейчас эта прочно установившаяся система властвования сталкивается с новыми явлениями, подрывающими её основы. Прежде всего, это небывалая и всё возрастающая скорость обмена информацией и, как следствие, простота доступа к ней самых широких слоёв общества. Та монополия, которой обладала демократическая элита в течение последнего века – монополия на формирование информационного поля – стремительно разрушается. Ситуация выходит из-под её контроля, что повсюду толкает её на соблазн изменить, зачастую архаизировать приемы властвования над рабами – всё чаще и больше действовать прямым физическим принуждением для исключения из информационного поля, на котором презентуются и легитимизируются политические решения, тех деятелей, деятельность которых противоречит интересам правящего демоса. Это одна стратегия.

Другая стратегия связана с воздействием на само информационное поле. Это воздействие заключается в целенаправленном увеличении энтропии и хаоса на информационном поле, в которое погружены основные массы подвластных. Постольку, поскольку разрушается прежнее единое информационное поле, на котором правящий демос обладал монополией или, по крайней мере, уверенно доминировал в распространении ключевого контента информации, демос приходит к выводу  о необходимости сделать «рынок информации» более хаотичным, энтропийным, малоструктурированным, целенаправленно рас-структурировать, погасить в облаке информационного шума попытки иных лиц воздействовать на принятие властных решений в сфере этого информационного поля, захватывать информационную власть. При этом, естественно, продолжается та политика, без которой современный демос и не имел бы информационной власти – постоянное понижение ставок в игре, «игра на понижение». Причём, в этом понижении демос не останавливается, стремится быть впереди в наполнении информационного поля всевозможной мерзостью, в постоянном, целенаправленном потакании самым низменным и греховным страстям рабов. Может, кто-то считает, что наркомания, проституция, повальное пьянство, порнография, игромания и половые извращения в современных демократических государствах есть прискорбные явления, на искоренение которых у государств не хватает сил? Бросьте – это неотъемлемая часть современной демократической политики. Таким путём правящий демос пытается и далее сохранять свой контроль над информационным полем хотя бы в том смысле, что этим он препятствует любой конкурентной идеологии, работающей «на повышение», сделать заявку на доминирование. Хотя такая рас-структурированность и искусственно поддерживаемая энтропия информационного поля снижает эффективность его же воздействия на сознание рабов, она препятствует и появлению иного чётко структурированного целенаправленного информационного воздействия на массу подвластных, защищает от перехвата управления на этом информационном поле.

Однако, игра на понижение не может длиться вечно. В конечном итоге она разрушает сам социум, разрушает сообщество рабов, что мы и видим в основных странах «процветающей западной демократии». Старые «демократические» нации вырождаются самыми что ни на есть активными темпами. Нет нужды говорить о такой банальности, как демографический упадок и кризис пенсионных систем, сопряжённые со всё возрастающими потребительскими ожиданиями населения в этих странах. С одной стороны, эпоха НТР и ядерного оружия сняла ту острую потребность в увеличении количества населения, которая существовала в период «классического капитализма» и мировых войн массовых народных армий. С другой стороны, международная экономическая конкуренция, сопряжённая с необходимостью концентрации капитала, снижения издержек и увеличения прибыли, никуда не девалась. В этих условиях опасность демографического провала всё так же актуальна. Пока что Западу в целом удаётся продолжать свою традиционную стратегию – стратегию демократического купеческо-пиратского корабля, снабжённого ядерным оружием в условиях «режима нераспространения». Однако, как долго удастся поддерживать этот режим? Ведь туземцы будут безропотно обменивать золотой песок на стеклянные бусы, озираясь на покачивающийся на рейде вооружённый пушками галеон, лишь до тех пор, пока у них у самих не заведутся пушки. Понимая это, западные элиты делают ставку на новый инструмент военно-политического господства – систему ПРО. При этом авторы данной затеи активно, но избирательно вербуют команду нового «пиратского корабля» или, вернее, «пиратской подводной лодки», прекрасно понимая, что включённость той или иной страны в состав этой конфигурации будет надёжнейшей гарантией её следования в кильватере политики управляющего глобальной системой ПРО гегемона.

Вернёмся, однако с глобального уровня на пока ещё существующий и относительно независимый национальный, на котором проблема демографического спада, угнетающего национальную экономику, стоит во всей остроте.

Поскольку демос не может существовать без рабов, и поскольку сам демос в своей игре на понижение понизился дальше некуда - до тотального цинизма и полной несвязанности его, демоса интересов с интересами «рабского быдла», достаточно привлекательной для этого демоса стратегией становится замещение старой деградирующей массы рабов новой рабской силой – из регионов, население которых находится в совершенно иных условиях, которые исторически не были охвачены тотальной демократической информационной властью и её игрой на понижение. Речь идёт о «замещающей миграции», без которой нынче не обходится ни одна страна «западной демократии».

Однако, в ходе реализации данной стратегии медиакратический демос сталкивается с рядом существенных трудностей. Новый контингент рабов находится совершенно «не в формате» того информационного поля, которое выстроено для старого демоса, что создаёт сомнительность возможности воздействия на весь смешанный состав рабов единым информационным полем. Более того, так как эти новые рабы не участвовали в вековой безумной игре на понижение, у них это информационное поле вызывает сильное отторжение, причём этот новый контингент рабов, как правило, не утрачивает своих собственных специфических информационно-властных, общинных связей внутри себя. В итоге оказывается, что просто-напросто невозможно кормить и тех, и других одной и той же информационной кашей. Существование же неких взаимно антагонистических национально-социальных анклавов внутри этого смешанного контингента рабов чревато такими внутренними конфликтами и расколами, которые способны поставить под сомнение само доминирование демоса над рабами.

Попытка выйти из этой ситуации путем создания некой вялой, импотентной и скучной идеологии a la «мир, дружба, жвачка, общечеловеческие ценности» - однозначно провальная попытка. Потому что, с одной стороны, для морально опущенного контингента старых рабов это – некая игра на повышение, от которой они уже отвыкли. Хоть, на самом деле, это, скорее, пародия на настоящую игру на повышение, любая пародия в отсутствие своего пародируемого объекта чревата тем, что она начинает приниматься «за чистую монету» - как вектор, задающий направление, следуя которому рабы могут зайти туда, куда новый демос меньше всего хотел бы их привести. С другой стороны, новый контингент рабов эту куцую идеологию воспринимает как однозначное понижение и просто смеётся над ней. В результате современный демос (особенно это заметно на примере путинской России) подчас буквально вынужден реально играть на повышение, и при этом для него создаётся серьёзная опасность, что этот тренд будет перехвачен. Перехвачен просто потому, что демос не заинтересован реально и последовательно играть на повышение, ибо это сломало бы всю политическую систему современной демократии – систему его властвования. Он хочет только такого повышения, которое заставило бы основную массу, большинство рабов твёрдо верить ему, демосу, он хочет восстановить в глазах рабов свой изрядно подорванный идеологический авторитет. Отсюда и всевозможные шатания, бросания туда-сюда: то попытка резко повысить идеологический пафос, то резкое его снижение.

И ведь опасность, грозящая современному демосу, состоит совершенно не в том, что вся совокупность рабов вдруг начнёт активно идти вслед за этим повышающим трендом. Опасность в том, что в русле этого повышающего тренда может сформироваться новая элита, которая точно так же отнимет власть у ныне властвующего медиакратического демоса, как тот некогда – у прежнего, военно-аристократического демоса. Причём с такой «параллельной элитой» совершенно невозможно бороться теми же способами, что и с рабами, держать её в повиновении теми же методами, что и рабов. Её придётся по старинке подавлять физической силой, а подавление физической силой того, кто играет на повышение, прежде всего, «льёт воду на мельницу» подавляемого, а не подавляющего – таковы свойства современной демократической идеологии. Уж кому, как не нынешнему демосу, этого не знать.

            Острота проблемы частично гасится тем, что система экспансии капитала сиречь система неоколониализма позволяет использовать труд зарубежных рабов и не прибегая к замещающей миграции. Но система неоколониализма может стабильно существовать лишь в условиях военно-политического господства нео-метрополий над нео-колониями, ибо, в противном случае, вывоз капитала создавал бы не меньшую зависимость метрополии от колонии со всеми вытекающими: установление эквивалентного обмена и ликвидация привилегированного положения западного демоса. А в современных условиях поддержание военно-политического господства уже не может осуществляться отдельными западными странами своими силами, в ядерный век архитектура такого господства может существовать лишь на глобальном уровне. Такой расклад сил властно толкает национальные элиты западных обществ в объятия надгосударственного, глобального интернационала, цена вхождения в который – отказ от национализма, принятие доктрины «ограниченного суверенитета», и в итоге – принесение нации, национального государства в жертву интересам глобального господства интернационального «неокочевнического» демоса. Демократия, как злокачественная опухоль, подорвав жизненные силы западных наций, стремится распространиться уже на весь мир.

Собственно, таковы основные сущностные внутренние конфликты в рамках «развитых демократий» современности, из которых и проистекают основные политические коллизии текущих дней.

Проиллюстрируем вышеописанный расклад сил на примере США, ибо противоборство различных политических сил, которое происходит в этой стране, весьма ярко отражает процессы, происходящие в недрах современной глобально-западной (глобальной по своему распространению и по своим властно-идеологическим претензиям в мире и западной по своему генезису и родовым чертам) демократической системы.

Противоборство происходит в недрах правящего демоса, расколотого на две части по принципу реакции на нынешнюю ситуацию кризиса демократической системы. Консервативный, преимущественно республиканский американский демос пытается сохранить и по-прежнему опираться на конструкт «американской нации», переходя, при необходимости, к подавлению своих противников с помощью прямого военного насилия. Отсюда – новые колониальные войны, ибо богатый и многочисленный американский демос привык к существованию за счет рабов из заморских колоний, обеспечивающих своим трудом богатство и расточительность США.

В то же время, иная часть демоса, интересы которой стремительно расходятся с интересами американской нации как целого, более представленная демократами, нежели республиканцами, пытается работать на дальнейшее понижение, на глобальное рас-структурирование традиционных информационных и социальных связей, на демонтаж национальных государств и выстраивание системы глобального над-государственного господства. Это демос финансового капитала, ТНК и медиакратии, в значительной части иудейский, «нео-кочевнический», космополитический, нео-троцкистский. Этот демос пытается использовать американское государство как топливо для попытки взятия мирового господства, основанного не столько на военной силе, сколько на глобальной манипуляции финансами и информацией. Сегодня США играет роль военной цитадели и (пока) центрального казначейства для глобального демоса, а завтра всё может измениться. Ибо глобальный демос придерживается по отношению к используемым им странам чисто «хазарской» политики.

Е) ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС

В свете вышесказанного, необходимо совершенно иначе, чем это обычно принято, взглянуть на историю Европы и России последних пяти веков. В европейских странах с периода Реформации, идейно подготовленной «эпохой Возрождения», и религиозных войн XV-XVII веков утвердились политические системы, которые принято называть абсолютистскими, и которые по внешнему виду кажутся апогеем монархизма, но это внешнее впечатление обманчиво. На самом деле, данные системы являлись продуктом разложения принципа единовластия и знаменовали собой совершенно явственный переход к принципам политической системы демократии.

Основным политическим итогом Реформации явилась повсеместная (и в католических странах в том числе - в виде зарождения «национальных католицизмов» (галликанизм, иозефинизм и т.п.), а также введения системы конкордатов и трансформации их условий) эмансипация государства от необходимости религиозной санкции и десакрализация, секуляризация власти. Власть уже больше не ищет себе основания в религии, но напротив – утверждается принцип «чья власть, того и вера». Утратив божественную санкцию, отказавшись от неё, власть периода абсолютизма ищет своё обоснование не где-нибудь, а в идее делегации власти монарху народом как верховным её источником. Так с развитием абсолютизма зарождается и завоёвывает господство ключевой постулат демократической политической идеологии – постулат о народном суверенитете, о народе как суверене. Не случайно именно в этот период появились сами понятия нации и национального государства в том смысле, который нам теперь привычен. Это весьма убедительно показано Л.А. Тихомировым в «Монархической государственности», и нет необходимости здесь это пересказывать. В связи с этим, слепой догматизм марксистов, видевших в абсолютистских монархиях «пережиток средневекового феодализма», сколь плачевен, столь и объясним – будучи адептами демократической идеи (правда, в новом, либеральном ее изводе) марксисты не могли или не хотели (что, по большому счёту, суть одно) вскрыть истинную суть демократии как политической системы и увидеть её проявление в тех режимах, с которыми они боролись как с якобы антидемократическими.

Переход политической идеологии в Европе от христианского единовластия к демократическому «народовластию» (на самом деле, естественно, к власти демоса, к демо-кратии) не мог не сопровождаться формированием властвующего демоса. Новый демос вырос из военно-служилой элиты средневековья и с более-менее удовлетворительной точностью может быть отождествлен с дворянством. Физиономия дворянства Нового времени вполне отчётливо отличается от облика военно-служилой знати Средневековья именно тем, что в этой физиономии совершенно ясно проступают черты демоса: утверждение за собой прав на сословные права и привилегии, не связанные с личной службой, а принадлежащие по «праву рождения», право на кормление за счёт иных сословий («рабов»), эмансипируемое от связи с обязанностью личной службы дворянина, и, что особенно характерно – стремление к ограничению власти монарха в пользу интересов своего сословия. Стоит вспомнить, что все первые ростки «демократии», ограничения прав монархов, «конституционализма» и проч., начиная с английской Magna Carta – есть плоды усилий родового дворянства, боровшегося ни за что иное, как за свои узко сословные интересы. И ко временам установления абсолютистских монархий, в общем и целом, в Европе сложились политические системы, которые по своей сути были ни чем иным, как дворянскими демо-кратиями, в которых роль демоса играло потомственное дворянство, роль рабов – подчинённые сословия, а «абсолютный» монарх был лишь высшим должностным лицом, всецело зависящим от дворянского сословия и действующим в его интересах.

Нас не должен смущать тот факт, что этот тип демократии не оперировал в качестве основного политического инструмента институтом выборов, и при нём права членов властвующего демоса не были надёжно ограждены писаным законом перед лицом абсолютной власти монарха. Во-первых, подвижки к введению дворянских представительств и к фиксации личных гарантий дворянам против произвола власти имели место повсеместно. Во-вторых же, и это главное, в данной политической системе просто-напросто действовали иные механизмы контроля правящего дворянского демоса над монархом: фаворитизм, регентство и дворянские совещания при монархе как «демократическое представительство», династическая политика как «избрание» и дворцовый переворот как радикальное «переизбрание». Всё это явления частые и повсеместные в тот период. Главным же инструментом контроля дворянства над любым «абсолютным» монархом было то, что, строго говоря, дворянство фактически являлось единственным вооружённым огнестрельным оружием сословием. Иные сословия в этот период допускались к пользованию данным оружием крайне дозировано, а постоянная военная служба, влекущая выслугу и чины, была, в то же время, и самым эффективным социальным лифтом, инкорпорирующим в дворянство бывших членов иных сословий, т.е. служила механизмом «производства» в дворянство. Дороговизна и сложность в применении огнестрельного оружия в тот период были препятствием к обладанию им членами иных сословий в частном порядке – вне рамок военно-политической организации под руководством дворянства. А процесс удешевления и упрощения в эксплуатации огнестрельного оружия в своё время сыграл существенную роль в падении гегемонии дворянского демоса. 

В результате, абсолютистский монарх мог в достаточно широких пределах быть властен в жизни и судьбе отдельного представителя дворянства (кстати, ничуть не более, чем современное демократическое государство в отношении своих граждан, в том числе и по своему социальному состоянию принадлежащих властвующему демосу), но идти против дворянства как целого, как правящего демоса – не мог. И знаменитое «государство – это я», по сути, есть манифестация не от собственного лица монарха, а от лица правящего дворянского демоса.

В России переход политической системы от единовластия к дворянской демократии (= абсолютизму) не был столь полным и безоговорочным, как в Европе, и имел свои особенности. Переход этот, совершивший на политическом поле России ту революцию, которая в Европе была произведена событиями времен Реформации и религиозных войн, связан с историей Смуты, Раскола и петровских реформ.

Смута, пошатнув принцип единовластия, не смогла его сломить, но напротив – была завершена торжеством этого принципа, в результате чего процесс перехода от самодержавия к абсолютизму в России был отсрочен на 100 лет. Однако, Смута выявила и продемонстрировала процесс зарождения дворянского демоса, его силу и его властные претензии – того демоса, первым ярким идеологом которого был ещё князь Андрей Курбский, чья переписка с Иоанном Грозным являет собой первый в русской истории показательный пример полемики между сторонником сословной дворянской демократии и сторонником православного единовластия (самодержавия). Кроме того, Смута совершенно явственно показала значение того геополитического фактора – южно- и западно-русского (польско-украинского), влиянию которого на политический строй Руси суждено было нарастать в течение всего XVII века, а после объединения с Малороссией – в особенности. Значение данного фактора таково: именно юго-западные связи Руси в XVII веке, а отнюдь не позднейшие петровские экскурсии в протестантскую Европу, выступили тем серьёзнейшим проводником влияния Запада на Русь, без учёта которого невозможно понять и объяснить ни смысл и причины Раскола, ни смысл и причины петровских реформ. Да и смысл нынешних событий в Белоруссии �